Я что-то упускала. Каким-то образом все эти фрагменты должны были соединиться вместе, но как? Должен же был быть какой-то недостающий фрагмент. Папа пытался мне что-то сказать, но что?
Мой взгляд скользнул к закрытой двери его спальни. Я навела порядок в этой комнате, но с тех пор туда не заходила. Я сомневалась, что смогу это сделать до весны, пока не придет время достать его прах из сундука, где он хранился, и развеять его на острове.
Было ли что-то спрятано под половицей в той комнате? Возможно, потайное отделение в его шкафу?
Если так, то я не собиралась искать это сегодня вечером.
Вздохнув, я подошла к дивану и спрятала оба письма в дневник, закрывая его на кнопку. Таймер рядом с плитой тихонько тикал. До приготовления лазаньи оставалось еще десять минут. Времени, чтобы поговорить с мамой, было достаточно.
Я подошла к телефону, снял его с рычага и набрала номер дома моего детства.
— Ало, — ответила она.
— Привет, мам.
— О, привет, милашка. Какой сюрприз. Как дела?
— Я в порядке. Как дела у тебя?
— Отлично. Только что вернулась домой с аэробики.
Маме нравились занятия аэробикой. Упражнения. Друзья. Наряды. На ней были трико и гетры всех цветов радуги.
— Как прошло занятие? — спросила я, облокачиваясь на стойку.
— Качала ягодицы. — Она рассмеялась. — Что ты делаешь?
— Готовлю твою лазанью. — Этот рецепт был одним из моих любимых, и сегодня вечером, после долгой недели в школе, я хотела приготовить ужин, который напоминал бы мне о доме. Приготовление заняло целую вечность, то есть я поем намного позже обычного, но оно того стоило.
— Вкуснятина. Знаешь, я придумала этот рецепт лазаньи в том доме.
— Да?
— Да. Твоему папе так надоела лазанья к тому времени, как я довела рецепт до совершенства. Но он никогда не жаловался. Он просто съедал все, что я готовила, и говорил, что это вкусно, даже если это было не так.
Нежность в ее голосе заставляла мое сердце сжиматься.
— Это мило.
— Бывали такие моменты.
— Он, эм… давал тебе что-нибудь? В последнее время?
— Кроме головной боли?
— Мам. — Я закатила глаза. — Пожалуйста.
— Прости, я шучу. И нет. Я уже давно ничего от него не получала. Хотя некоторое время назад он прислал мне коробку.
Я выпрямилась.
— Когда?
— Господи. Это было больше года назад. После Дня благодарения. Это были всего лишь некоторые из моих старых вещей, которые я оставила здесь.
Черт.
— Например?
— Несколько фотографий. Дневник, который я вела еще до твоего рождения. Несколько безделушек. Честно говоря, я не придала этому особого значения. Открыв ее, я немного разозлилась. Я подумала, что он наконец-то не забыл прислать тебе рождественский подарок, даже пораньше, а когда поняла, что это просто какой-то старый хлам, который он мог выбросить или отдать мне много лет назад, я поставила коробку на полку в гараже и с тех пор о ней почти не вспоминала.
Больше года назад, после Дня благодарения, папа, должно быть, собирал вещи, чтобы переехать к Донни. Вероятно, он нашел мамины вещи и хотел от них избавиться.
— Ты не могла бы прислать мне эту коробку?
— Зачем? — спросила мама.
— Я не знаю. — Это была правда. Скорее всего, эта коробка станет еще одной, которую я в конечном итоге разберу. Но что, если мама что-то упустила? Что-то, что могло бы дать ответы на вопросы, которые продолжают множиться? — Наверное, я просто пытаюсь понять его, мам.
— Но это мои вещи, — сказала она. — Не его.
— Ты писала о нем в своем дневнике?
— Наверное. Я не помню, что в том дневнике.
— А не будет странно, если я его прочту? — Насколько я знала, она могла писать об их сексуальной жизни.
Меня затошнило.
Мама заколебалась, как будто мысленно возвращалась к тому времени, к тому, что она написала.
— Хорошо, хорошо. Я отправлю по почте завтра.
— Спасибо. Там ведь нет ничего о том, как вы с папой были
вместе
, верно?
Она расхохоталась.
— Нет. Я бы не отправила его тебе, если бы там что-то было. И уж точно не оставила бы его на растерзание твоему отцу.
— Спасибо, мам. — Я улыбнулась, снова облокотившись на прилавок и уставившись на свои синие шерстяные носки. — Люди в округе зовут его Блубёрд.
— Все еще?
— Да.
Она что-то проворчала. Это было умиротворяюще, как будто она была рада, что Блубёрд не исчез.
— Ты знаешь, я дала ему это прозвище.
— Я помню.
— Этот человек любил синих птиц (прим. ред.: прозвище Блубёрд дословно переводится как «синяя птица»). Он сказал, что они приносят удачу. Когда я назвала его так в первый раз, это была всего лишь шутка, но ему понравилось, и я продолжила, — в ее голосе послышалась нотка грусти.