Борьба продолжалась. Удача была то на их стороне, то на нашей. Даны на первых порах заключили с местными вождьками мир, но не смогли удержаться от грабежа, и вскоре были одновременно вынуждены сражаться и против нас и против вальхов. Впрочем, то же самое приходилось делать и нам. Удивительно, но в тот период междоусобицы внутри воюющих сторон не только не прекратились, но и еще более усилились. Побережье, а к тому времени мы уже и думать забыли о внутренних районах страны, напоминало яркое лоскутное одеяло из перемежающихся владений разных сторон, которые нередко за какой-то месяц по несколько раз переходили из рук в руки. Через три года такой жизни все были смертельно вымотаны.
А потом с большим флотом на остров пришел Олав Белый и занял Дублин. Он сам норвежец, но в наших делах с данами занял нейтралитет. Его вмешательство прекратило распри. Побережье было поделено между нами и данами. Вальхам, которых никто особо и не спрашивал, пришлось согласиться с этим. С тех пор мы ежегодно преподносим дары конунгам Дублина за то, что их мощь сохраняет мир. Так с тех пор мы и живем… в мире… норвежцы и даны… так сказать бок о бок… как говориться в любви и согласии. — Старик произнес это настолько выразительно, что все поняли, с какой любовью он относится к дорогим соседям. А потом не без удовлетворения добавил. — Конечно, не обходится без крови и теперь, но она ни идет ни в какое сравнение с теми потоками что лились здесь тогда. Просто периодически добрые соседи жгут друг другу поселения и совершают набеги. Тут главное не зарываться. Конунгу Дублина нужен мир для его собственных дел, а на остальное ему плевать. Так и живем, — повторился Гутхурм и, задумавшись, уткнулся в почти пустой сосуд.
— А вальхи?
— А у вальхов свои правители и нет им числа, — оторвавшись от кубка, вздохнул старик. — Они не хотят жить в любви и согласии ни с нами, ни друг с другом. Заключить мир с язычниками для них равнозначно признаться в собственном бессилии и опозорить себя. Тем более, что права грабить вальхов, по крайней мере, тех, кто не присягнул престолу Дублина, никто у нас не отнимал. — Старик усмехнулся. — Вот так.
— Я однажды видел Тургейса, — задумчиво заметил Асмунд. — Я был совсем молодым, а Тургейс еще не отплыл на север. Мы тогда не поделили добычу — фризские кнарры. Мы напали на фризов в узком проливе одновременно с двух сторон — видимо, умные люди думают одинаково, и захватили славную добычу. Вот только потом, чуть не поубивали друг друга, пытаясь решить, чья она по праву.
— И..? — спросил конунг, прерывая затянувшееся молчание.
— Я тогда смотрел в глаза Тургейса с нескольких шагов, когда мы стояли на берегу строй против строя, и Гутхурм прав, что-то в нем было такое, что даже твой отец, Агнар, предпочел решить это дело миром. А Олав Морской змей редко кому уступал. Очень редко.
Установилась тягостная, задумчивая тишина.
— Гутхурм, а расскажи, как вы с отцом основывали Мирный уголок, — разрушая оковы молчания, выкрикнул светловолосый парнишка, сын одного из ближников Эйнара.
Старик усмехнулся и привычным движением двинул кубок вперед.
Веселье продолжалось до утра.
Следующий день начался для большинства дружинников с весьма неприятных ощущений — головной боли, тошноты и невыносимой сухости в разом пересохших ртах. Торгейр недолго искал слова, чтобы наилучшим образом описать это ощущение. Весьма символично, что почти все его высказывания содержали в себе слово «помочиться», но он никак не мог сделать выбор между снежными великанами или перепившей накануне ладейной командой трендов. Непривычные к легкому, но при этом весьма крепкому ирландскому пиву, северяне проспали большую часть дня и лишь к вечеру, ожесточенно натирая красные глаза, потянулись в пиршественный зал, где их ждала обильно приправленная специями рыбная похлебка. Пожалуй, лучшее средство от похмелья.
Пока тесно набившись за столы, хирдманы со стонами поглощали жидкий бульон. Агнар наедине с Эйнаром в его личных покоях обсуждали предстоящего мероприятия.
Дядя и племянник сидели напротив друг друга за небольшим, густо покрытым причудливой резьбой в виде переплетающихся листьев и витиеватых солнечных кругов столиком. В кубках матово блестело густое тягучее франкское вино. Однако ни Агнар ни Эйнар к нему ни притронулись. Первый говорил, второй внимательно слушал.