— Тебя это расстраивает?
— Агнар, распри хороши, когда их можно контролировать. А здесь большинство уже не помнит, из-за чего они собственно когда-то сцепились. Это не война, это хаос. Допустим, ты северный вождь и пытаешься закрепиться на исконных землях вальхов, пользуясь их враждой. Ты будешь идти на союз с одними против вторых, а потом, замирившись, совместно со вторыми устраиваешь набег на третьих, и как бы ненароком подминаешь их земли. И вроде бы ты молодец и все у тебя получилось, и все тебя боятся и уважают. Но однажды, твое поселение заполыхает со всех сторон, и жечь его будут и первые, с которыми у тебя был союз, и вторые, с вождем которых ты еще недавно, замиряясь, пил, и третьи, у которых хоть есть причина враждовать с тобой. Это ладно. Но там будут и четвертые, с которыми у тебя всегда был мир, и пятые и шестые, о которых ты даже и не слышал. А все дело в том, что ты внезапно стал известен и славен, теперь ты свой, а значит, тебя пора убивать. Это земля безумцев, и Тургейс продержался так долго и смог так много, потому что сам был безумен, это тебе любой подтвердит.
Какой-нибудь обгорелый монах строчит на пепелище обители, что язычники подобно потопу затопили благословенную землю. А вождю, на земле которого стоял монастырь, плевать, у него есть дела поважнее. Он готовит набег на соседей. При этом, он истинный христианин. Но что такого в произошедшем. Подобное творится уже сотни лет. Правда, в этот раз вместе с деревней сожгли церковь и разграбили монастырь. Но мы приходим и уходим. А сосед остается, и, если не угнать его скот сейчас, он удачно перезимует и придет весной уже за твоим скотом. Агнар, они воют больше между собой, чем с нами.
А если подумать, чем мы лучше? Когда сюда пришли датчане, и разговора не было, чтобы переделить побережье с норвежцами. Все сразу схватились за мечи. А датчане, когда их почти скинули в море еще и приплели к происходящему вальхов, с которыми, кстати, сейчас воюют. Мне кажется, здесь так действует сама земля. Убивают уже в силу привычки. Слишком много здесь крови пролилось. Отсюда и трава такая зеленая.
Эйнар сделал глубокий судорожный глоток.
— Мы побеждаем не потому, что они слабые или трусливые. Представь, чтобы в Англии местные собрались и сходили в набег на наше поселение за скотом, бабами и вообще чем-нибудь поживиться. А здесь это происходит вокруг да около. Мы ходим к ним, они к нам. Мы побеждаем, потому что готовы объединиться хотя бы ради наживы. А им пока намного интереснее резать друг друга. Вот только однажды настанет миг, когда они решат, что мы наконец-то действительно достойны их внимания. Тогда они соберутся в большую толпу и сбросят нас в море. А потом передерутся между собой, споря, кто снес больше голов в тот день. Но для этого им надо сначала научиться ставить стену из щитов.
Вот так, Агнар. А ты собираешься залезть в самый центр этого осиного улья просто потому, что до тебя дошли слухи, что там мед слаще. Забудь ты про это золото, оставайся с нами. Говорят, Олав собирается в земли скоттов. Как только он отплывет, все бросятся переделять владения. По молчаливому соглашению по возвращении он не обращает на это внимания. Главное не трогать родню тех, кто ушел с ним в поход. Оставайся. Потеребим зажравшихся данов. С них давно пора согнать спесь.
Эйнар испытующе посмотрел в глаза конунга. Печально вздохнул.
— Опять ищешь несбыточного. И что же мне с тобой делать, племянник?
— Для начала нарисовать карту.
— Я не настолько хорошо знаю остров. Тем более что на карте можно указать расположение рек, но не кто на них на данный момент закрепился. Карты с границами королевств нет ни у кого, так часто они меняются.
— Ты можешь дать нам проводника?
— У меня нет людей, которые бы знали те места. Хотя…
Эйнар на некоторое время замолчал.
— Вообще-то один есть. Но сейчас его здесь нет, да и не уверен, что он согласиться.
— И кто же он?
— Мой сын.
— Для меня будет честью путешествовать с сыном столь славного отца. Тем более, я уверен, что если он унаследовал хотя бы часть…
— Погоди словоблудить, Агнар. С ним все не так-то просто, — Эйнар выглядел подавленным. Когда он заговорил снова, то почти оправдывался. — У меня несколько жен, но всех кроме одной я привез с севера. Моя единственная жена вальхка… Они очень любила предания о героях, особенно об одном из них… Она умерла родами. К тому моменту по дому уже бегало много Торфинов, Торгильсов и Торгримов, и я решил назвать ее сына в честь этого героя, да еще по дури на франкский манер, мне только потом объяснили, что имя у франков значит совсем иное, чем у вальхов. В общем, я совершил ошибку. Мои сыновья очень дружны, но парень с самого детства чувствовал свое отличие от остальных. Подобно матери он полюбил все эти легенды о грустных, преданных друзьями и женщинами героях. Чтобы лучше понимать их, он даже выучил вальхский. Стал одеваться как вальх. С возрастом он все чаще хандрил и даже начал сочинять стихи, причем не подобающие мужчине стихи о битвах и походах, а глупые вирши о палых листьях и любви. Красиво, конечно, но это не те вещи, о которой должен думать воин. Хотя дерется он очень даже неплохо, за этим уж я проследил. В четырнадцать он ушел из дома. Я сам покинул дом, когда мне было тринадцать, но вместо того чтобы отправиться за море и попытать счастья он поехал в центральные земли и отсутствовал несколько лет. До меня доходили самые смутные слухи. Он участвовал в нескольких больших междоусобицах, посещал руины дворцов древних королей и места святилищ друидов. Вернулся через три года совершенно другим человеком. Ни вальх не северянин. При этом не просто помесь — галл-гойдел, как их называют здесь, на острове, но что-то действительно, по-настоящему среднее, непохожее ни на тех, ни на других. Он и сейчас постоянно куда-то исчезает. В общем, я совершенно не представляю, что у парня в голове. Чего он хочет. Я бы вообще решил, что он не мой сын, если бы не был так уверен в его матери. Видишь, Агнар, что значит неправильно подобранное имя.