- Великие Боги!.. - вскричал я.
- Да, - спокойно прервал меня старик, - да, это я, лет эдак пятьдесят пять назад. Вот такие были у меня глаза...
Потом он осветил факелом изображение слева.
- Что ты здесь видишь? - спросил у меня кефтиец.
- Много женщин в красивых нарядах, - отвечал я.
- А впереди?
- Впереди тоже красивая женщина.
- Какая она? Опиши ее, - просил старик.
- У нее прямой нос, довольно полные губы, тонкие дугообразные черные брови и большие глаза цвета полуночного неба.
- А волосы?
- Волосы темно-синие, почти черные, и одета она вся в голубое, а в волосах золотые украшения.
Я хотел было продолжить описание, но мой спутник вдруг прильнул всем телом к изображению в нише стены и начал плакать. Он бормотал что-то на своем непонятном языке и поминутно всхлипывал.
А я стоял и не знал, что делать. Я никогда раньше не видел плачущих стариков. Я и вообще-то слезы по-настоящему увидел сейчас впервые. Когда его рыдания притихли, я осторожно подошел и спросил:
- Кто она?
- Моя жена, - ответил он с кефтийским акцентом, которого раньше не было заметно.
- А что с ней сталось? - мягко спросил я, стараясь не вызвать новую волну рыданий.
- Ее и нашего с ней пятилетнего сына сбросили со скалы за то, что она не согласилась стать наложницей эллинского предводителя. Она была очень гордая... Она меня любила... Я был ниже ее почти на голову и старше на 16 лет. Hо я был талантливый композитор, а она пела как богиня... Естественно, мы влюбились друг в друга без памяти. Hаш сынок рос очень талантливым, возможно, он переплюнул бы меня... - старик углублялся в воспоминания и успокаивался. Вот уже пропал акцент, и речь стала точь-в-точь как у эллинов.
Так, не спеша, мы вошли в большой зал.
8
Здесь я впервые обратил внимание на пол. У нас под ногами была великолепная мозаика. Сложенная из прозрачных и полупрозрачных тщательно отшлифованных кристалликов, она загадочно преломляла свет наших факелов.
- Это - тронная зала, - сказал кефтиец. - Здесь возлежал сам Минос во время торжественных приемов и праздников. А теперь сядь и закрой ненадолго глаза, - предложил он мне интригующим тоном.
Я послушался, и в таинственной тишине слышался лишь скрежет время от времени поворачиваемых каменных затворов, и еще через некоторое время звуки выдвигающихся тайников.
- Hу! Теперь смотри! - голос старика был торжественным и почти веселым.
Я открыл глаза. Великие Боги! Как преобразилась комната! Из многочисленных открытых окошечек в залу хлынул солнечный свет. Отверстия в стенах и потолке были сделаны так искусно и причудливо, что лучи сходились широким клином в центре огромного великолепно инкрустированного святилища. Другие же окошечки были закрыты тончайшими цветными кристаллами, и солнечный свет в них так преломлялся и играл, что казалось, будто духи замерли вокруг святилища. В это время старик наполнил одну из курительниц порошком и поджег. Светло-голубой дымок и отблески света в сочетании с пьянящим ароматом создавали впечатление веселой, буйной пляски счастливых богов и богинь.
- Это - курительница радости, - сказал кефтиец и с этими словами погасил ее, а затем зажег другую.
Белая пелена, появившаяся словно из небытия, казалось, привела все в оцепенение.
- Это - курительница печали, - сказал старик.
Что-то непреодолимое тянуло меня к святилищу. В полном молчании я приближался к нему и все пристальнее вглядывался в его середину. И вот я уже подошел настолько близко, что разглядел... Если бы не курительница печали, я разразился бы, наверное, наглым, неприличным смехом, потому что внутри святилища лежала огромная, окаменелая, старая куча дерьма.
- Что это ? - невольно вырвалось у меня.
Кефтиец был слеп, но, кажется все понял.
- Это - конец КЕФТИУ! - печально отозвался он.
9
Когда мы выбрались из лабиринта, день уже клонился к вечеру. Усталые и голодные, мы шли к зарослям тростника неподалеку от небольшой рощицы. Еще один потайной родник, известный старому кефтийцу, спас нас от жажды.
Становилось прохладно, и я собирался набрать тростника, чтобы разжечь костер. Старик увязался за мной в тростниковые заросли, и мы набрали охапку даже больших размеров, чем нужно. Hо скоро я разочаровался в кефтийце как в помощнике. Ведь для костра требовался сухой тростник, а он срезал исключительно живые и потому сырые ветки. Это вызвало во мне легкое снисходительное раздражение.
Hо вскоре костер пылал, мы подкрепились дикими плодами и имевшимся в запасе хлебом. Я уже хотел было задремать, как услышал, что кефтиец меня зовет:
- Молодой человек! Подойдите, посмотрите, пожалуйста, что я делаю.
Я нехотя встал и увидел, что старик перебирает сырые тростинки и обрезает их каким-то особым способом. Действия были простые, нехитрые, похожие на действия ребенка. А я вдруг вспомнил, зачем послал меня отец... Усталость добавила последнюю каплю, и я набросился на немощного старика:
- Ты перебираешь тут палочки, а обещал мне золото!! Где золото, старый пройдоха?! Я и так довольно с тобой намотался!!!
Кажется, я его тогда ударил... Hо в ответ я не почувствовал ни капли злобы, ни желания дать мне сдачи, не услышал ни одного колкого слова... а только мольбу посмотреть, что делает он, и, если можно, повторить его действия. Тогда я увидел, как он стар, как изможденно его тело, я вспомнил, как он плакал там, в лабиринте... и сжалился.
Полночи мы с ним подбирали сырые тростинки, обрезали их, выдалбливали отверстие в каждой, вставляли разные пробочки и тому подобное. Потом мы скрепляли трубочки между собой в определенном порядке, и устроили над углями сушилку, чтобы наши изделия подсохли, но не сгорели. А старик собрал каких-то трав и веток и положил на угли, чтобы трубочки прокоптились.
Потом мы в изнеможении уснули и проспали, наверное, до полудня.