Почти израсходованный амулет для связи Глодия захватила с собой, потому что не любила разбрасываться добром: цацка с ноготок, вдруг на что-нибудь сгодится? Вот и сгодилась… Когда угробище начало хвастать своими срамными подвигами, «Ментальный почтальон» внезапно заработал, и она тоже все-все услышала. Хвала богам, рядом не было никого, кроме Мейлат, а то здешние могли бы что-нибудь заподозрить.
«Дурень, ой, дурень… Болтают, если господин Тейзург помрет, он станет не обычным покойником, а демоном Хиалы, и хоть ты его убей, от расплаты не отвертишься. Живой или мертвый, он до тебя доберется, и тогда я только порадуюсь, боги и псы свидетели! «В сто раз круче поимелова со Щукой и девками из борделей» – ты, засранец поганый, что хотел этим сказать?.. Я твои зенки бесстыжие выцарапаю и еще кой-чего оторву, а остальное отдам господину Тейзургу на расправу, ежели с ним тебе круче! Уж если я тебе Щука, я и поступлю с тобой, как щука! Одна радость, что мы с тобой уже в разводе, хвала Радетелю. А из-за того, что ты государственные деньги в море выкинул, Ложа теперь всю Ларвезу вдвое-втрое налогами обложит, об этом ты своей дурной башкой подумал?»
Разъяренная до белого каления, она вместе с Мейлат вышла в парк, и там подвернулись те худосочные недоумки, которым она от души наваляла. Маловато наваляла, душа просила еще, но потом они встретили других таких же – этих Глодия отчихвостила на словах, обстоятельно высказав, что о них думает.
Мейлат решила, что новенькая взяла ее под защиту. Этой несчастной дурехе Глодия слова худого не сказала: в самый раз подвернулась, ей позарез нужен своей человек в этом упырьем гнезде.
На закате ее повели в башню Дахены. Свернутую в узелок нижнюю юбку с зашитыми амулетами она оставила на хранение Мейлат: вурваны могут почуять магические артефакты.
На ней было струящееся одеяние из белого шелка, ее сопровождали Юлур и Дихарья – парень и девка из старожилов, до того изможденные, что если б не шевелились, впору принять их за мертвяков, зато главные над остальными людьми.
Убранство в башне оказалось такое шикарное, что Глодия аж рот разинула, но быстро вспомнила о том, что она тоже не из простых – горожанка, алендийская дама, да и на королевском троне посидеть успела – и постаралась изобразить на лице достойное выражение, как наставляла госпожа Армила, учившая их с Салинсой хорошим манерам.
Если в людском доме повсюду смесь бедняцкого убожества и потрепанной роскоши из вторых-третьих рук, то здесь все первостатейное: яшма, перламутр, черный и белый мрамор, кованое золото, мозаики из драгоценных камней, сверкающие занавесы из нитей с нанизанными хрустальными бусинами или отборным жемчугом.
«Ишь ты, умеют пустить пыль в глаза, чтоб каждый подумал: богато живут господа Проглоты, которые на вершине пищевой цепочки, это вам не какие-нибудь людишки», – сделала вывод Глодия.
То, что происходило дальше, смахивало на дурной сон. Вспомнились те подосланные Лормой амуши, которые вырвали у нее из чрева нерожденного ребеночка, и ее бы тоже замучили насмерть, если б не подоспела Зинта со своим священным кинжалом. Куда весь кураж подевался – она словно обмерла, руки-ноги стали как ватные, могла только беспомощно дергаться и тихонько выть от боли.
Вурваны не собирались ее убивать, они всего лишь ее вкушали. Передавали друг дружке, словно медово-сырную лепешку на празднике Солнцеворота, от которой каждый должен откусить, чтобы в доме воцарились достаток да согласие. Нарядное платье сорвали, оставили нагишом. Умно поступила, что отправилась на это поганое пиршество не в юбке с амулетами, а то бы прощай ее тайный арсенал.
Болела израненная их клыками шея, изжеванные запястья и порезы по всему тему. Порой кто-нибудь ронял снисходительным тоном ценителя: «Какая ты лакомая штучка», а в остальном они разговаривали между собой на незнакомом языке. Сурийский Глодия с помощью амулетов усвоила, но вурванскую речь не понимала – наверное, что-то древнее. Их иссохшие аристократические лица после порции свежей крови становились гладкими и юными, иные сразу же удалялись парами, а то и тройками, чтобы любиться в соседних комнатах. Юлура и Дихарью тоже вкушали, но больше всего мучений выпало на долю Глодии.
Когда все закончилось, эти двое завели ее в отдельный закуток, смазали укусы и порезы каким-то прохладным снадобьем, от которого боль немного утихла, помогли надеть платье и замотали ей шею шарфом – уже не белым, а вышитым. Голова кружилась, ноги заплетались, обратно в людской дом ее вели под руки. В комнате уложили на кровать, но лежать было больно, все тело – сплошная рана.