На полуофициальном ужине, ради которого опять пришлось облачиться в роскошную баэгу, Хантре высказал все, что думал по поводу утвержденного князем протокола. Члены Совета сокрушенно качали головами, почтительно возражали, иные предпочитали хранить молчание, но Хантре видел, что в душе они придерживаются того же мнения. И когда он сказал, что за формальностями не стоит забывать о благе Ляраны, не нашлось никого, кто бы внутренне с этим не согласился.
Видящий против демона-интригана. Только не увлекаться. И не допускать, чтобы Эдмар увлекся – если тот расценит это, как борьбу за первенство, он сделает все для того, чтобы любой ценой выиграть. Для Ляраны, Шилиды, Сирафа и прочих подразумеваемых территорий в этом не будет ничего хорошего.
Когда начинает светать, пески Олосохара становятся бледно-аметистовыми. Над ними разливается океан холодного молока в серо-голубых и сиреневых переливах, а краешек солнца, сияющий над кромкой барханов, вначале кажется серебряным. Как будто это совсем другая пустыня – не та, что днем или вечером.
Хантре любил этот короткий промежуток, и в то же время его беспокоило сходство того, что он видит, с какой-то другой местностью, которую он не помнил, но хорошо знал. Те же краски, только там не песок, а море. Хотя песок тоже есть, вдоль полосы прибоя. И он там был не один, с кем-то еще. Вспомнить людей никогда не удавалось, зато вспоминались местные растения: глицинии, вебринерии, розы, кьямавы… В Сонхи из этого есть только розы и глицинии.
Он дошел до конца уводившей в пустыню улицы – пока еще необитаемой, с недостроенными домами – когда ощутил угрозу. Секунду назад ничего не было, а теперь есть. Что-то ринулось с глухим рычанием из туманно-сиреневых теней, клубящихся меж каменных стен. Едва успев отпрыгнуть в сторону, он приземлился на четыре лапы и тоже зарычал.
Замершая напротив серебристая лисица вдвое превосходила его размерами – впрочем, она может быть величиной и с лошадь, и с ящерицу, которая уместится на ладони. Кинжальные клыки оскалены, глаза бешеные, вертикальные зрачки полны кромешной тьмы.
Сам он выглядел со стороны под стать противнику: шерсть вздыблена, распушенный хвост.
Появившийся из закоулка одинокий прохожий, едва увидев их, бросился наутек. Краем человеческого сознания Хантре уловил, что он оказался тут не случайно: собирался подать какое-то прошение «господину наместнику» лично в руки, минуя дворцовых чиновников. А теперь наверняка решит, что через чиновников все-таки безопасней – при таком-то начальстве!
Звери, которые были не звери вовсе, несколько мгновений кружили посреди улицы. Между тем солнце высунулось из-за горизонта, барханы пожелтели, от каждой травинки и от каждого строения нарисовались длинные тени. Небо расцвело золотисто-розовым, и в его ослепительной бездне обнаружились перистые облака.
Серебряный Лис первым принял человеческий облик. Хантре, с задержкой в секунду, последовал его примеру.
Демон скалил клыки, его тяжелые кулаки были сжаты, на мощной шее и мускулистых руках серебрились под мраморно-белой кожей набухшие жилы. Он был до пояса обнажен, в кожаных штанах, сапоги увешаны подвесками, как стойки для украшений в галантерейной лавке. Хотя украшений с пожелтелыми зубами странной формы и фрагментами позвоночника неведомой твари в лавках обычно не увидишь. Похоже, на штаны и сапоги пошла шкура какого-то менее везучего демона.
А лицо словно яростная трагическая маска, словно Лису не то что воздуха – всего мира не хватает, чтобы вдохнуть полной грудью.
– Чего надо?
– Ты мне еще вопросы задавать будешь? – процедил князь Хиалы, пронизывая его ненавидящим взглядом.
Хантре вспомнил о том, что с недавних пор он не только «господин наместник», но еще и префект полиции этого города, и разговаривать с агрессором ему полагается иначе – не как участнику уличной стычки (хотя где-то в заснеженных глубинах его памяти был и такой опыт), а как лицу, облеченному властью.