С амуши было хуже всего, Глодия аж леденела, когда их видела: что с ней сотворили те амуши, которых убила священным кинжалом Зинта, она вовек не забудет. Но ради отмщения засранцу Дирвену она свой страх как-нибудь перетерпит.
Она стала по сурийскому обычаю носить матхаву – повязку, закрывающую нижнюю часть лица. Так меньше риска себя выдать. Еще можно усыпить «Правдивое око», и тогда вся эта погань, кишмя кишащая в Докуям-Чаре, не будет мозолить глаза… Но она-то все равно будет знать, что нечисть ошивается среди людей, передразнивает, выжидает случая напакостить – лучше глядеть в оба.
Однажды она разминулась с Лабелдоном, который в сопровождении двух ларвезийцев и вооруженного дубинкой сурийца-охранника приходил потолковать с караванщиками. В наглухо повязанном платке с матхавой он ее не узнал. Небось, так и не догадался своим скудным умишком, что им с Лабелдоншей выпала честь ехать в поезде с опальной королевой-амулетчицей.
Утром и вечером Глодия посещала храм Зерл, истово молилась перед бронзовой статуей в три человеческих роста, опускала в чашу для пожертвований монетку – самую мелкую из того, что бренчало в карманах. Вскоре она освоилась и начала делать замечания другим посетительницам, заодно и в сурийском языке практиковалась.
– Чего в такой грязной одежонке-то сюда заявилась? – напустилась на исхудалую дерганую девчонку. – Можно подумать, богине приятно смотреть на твои обноски!
– Кланяться надо, если в храм заходите! – неодобрительно бросила двум путешественницам, болтающим между собой по-овдейски. – Здесь вам не лавка и не ресторан, совсем люди стыд потеряли…
– Не забывайся, где находишься! – шикнула на женщину, которая сперва хлюпала носом, а потом тихонько высморкалась в подол. – Может, еще и кучу навалишь перед алтарем? Постыдилась бы этак развязно себя вести!
Когда ее одернул молодой служитель, которому это почему-то не нравилось, Глодия его живо приструнила:
– Я им с богоугодной целью говорю, людей надо ставить на место, чтобы понимали, как вести себя в храме! У самого прореха на рясе, заштопать второй день не собрался, люди-то все подмечают…
Служитель счел за лучшее с ней не связываться.
Днем она ходила по местным лавчонкам, для вида приценивалась к тому-другому и выспрашивала о караванах на юг. Если начинали донимать встречными расспросами, плела небылицы: жила в Аленде, вышла замуж за сурийца, который приезжал из Очалги на заработки, они поженились, а в начале весны ее Тойбур поехал домой проведать родителей, и с тех пор ни слуху, ни духу, вот она и отправилась его искать.
Находились бессердечные люди, которые обзывали ее дурой и говорили, что у Тойбура в Очалге наверняка уже есть две-три жены. Мол, езжай домой, пока не поздно. В душе Глодия была с ними согласна – и сама бы какой-нибудь дурехе то же самое сказала, но твердила плаксивым голосом, что любит Тойбура и готова быть ему неважно какой по счету женой.
Если советовали попроситься в караван с отрядом Ложи, отвечала, что родня была против ее замужества, и среди ее родственников есть маги, которые могли послать своим весточку, чтоб ее задержали. Они на все готовы, лишь бы помешать ее счастью с Тойбуром, а она хочет быть рядом с мужем и жить по сурийским обычаям. Некоторых собеседников это трогало, и те обещали известить ее, если что-нибудь подвернется.
Обедала она в харчевнях – грязных, темноватых, с низкими потолками – и с жадностью ловила обрывки разговоров. Все харчевни в Докуям-Чаре были разгорожены на две половины, мужскую и женскую, причем женская половина всегда была поплоше. Глодию не раз подмывало закатить скандал, но ради мести Дирвену она сдерживалась.
Сурийки в этом несправедливости не усматривали, зато две овдейки-путешественницы, заглянувшие ради впечатлений в «Баранью ногу», дали волю злым языкам. Она по-ихнему худо-бедно понимала: свекровка из Овдабы, и когда ту привезли в Аленду, Глодии вручили карманный словарь и языковой амулет, чтоб она могла объясняться с матушкой Дирвена.
Как эти две девицы чихвостили местные порядки и вонючую баранью похлебку, любо-дорого послушать! Это оказались те самые, которых Глодия давеча одернула в храме Зерл. Черноволосая постарше, светленькая помладше, у обеих шляпы с вуалями, защищающими белую кожу северянок от солнца Мадры. Глодия уловила, что после Сакханды они собираются в Бартогу, а потом в Нангер, и как будто путешествуют вдвоем, без кавалеров.