В поисках камней с рисунками мы бродили по склонам и перекликались, чтобы не потерять друг друга. Это насторожило солдат, охранявших новый мост, и мне пришлось давать долгие и пространные разъяснения по поводу нашего подозрительного поведения, объяснять, зачем нам понадобилось переворачивать камни и фотографировать местность с различных точек.
Письмо шейха Абдуллы, призывавшее оказывать нам «всяческое содействие в Кашмире», сыграло свою роль и успокоило представителей армии. Между тем Мисси обнаружила новые валуны с рисунками поблизости от армейского контрольно-пропускного пункта. Это привело к тому, что вскоре солдаты, заразившись от нас «козлиной лихорадкой», принялись помогать нам в поисках.
В конце концов мы покинули окрестности моста и повернули обратно, поднявшись вверх по Инду на пять километров до древней крепости Бал-лу-Кхар. Перед нами возвышалась созданная природой на самом берегу Инда скала-пирамида с вырубленными в ней ступенями и площадками. На вершине находилась огромная пещера, вход в которую загромождали каменные глыбы. Раньше эта скала служила крепостью для минаро, а впоследствии тибетцы превратили ее в таможенный пункт.
Благодаря исследованиям Франке сегодня нам известно, что вокруг этой величественной природной цитадели было найдено множество жемчужин, но никому не попалось ни одной монеты. Мы вынуждены были довольствоваться лишь беглым осмотром скалы-пирамиды. Мне понадобилось совсем немного времени для того, чтобы обнаружить предмет нашего интереса у самого основания крепости: именно там мы с Нордрупом и обнаружили рисунки с изображением горного козла. Основание скалы было покрыто древними надписями на тибетском языке. В одной из них, как считает Франке, упоминается имя таможенного чиновника, имевшего титул «торговый надсмотрщик нижней долины».
Расположившись у подножия Бал-лу-Кхара, я думал о том, что череда сменявших друг друга правителей, каждый из которых боролся за обладание этим стратегическим пунктом, представляет собой довольно пеструю картину. Однако жизнь в здешних краях не претерпела при этом сколько-нибудь значительных изменений.
Опускаясь за отроги горных хребтов, протянувшихся вдоль берегов Инда, солнце ласкало закатными лучами свинцовые воды величественной реки, покрывшиеся мелкой рябью под первыми порывами ледяного ветра. Какими же ничтожными казались в этот момент политические притязания людей, суетность биологического вида, движимого инстинктом выживания! Действительно, человек, Homo sapiens (человек разумный), слишком часто действует вопреки разуму. Но, увы, именно это безрассудство и выражало зачастую смысл существования человека. Да, конечно, ослы не пьют пива, не говорят о политике и не прибегают к магическим ритуалам, чтобы обратиться за помощью к невидимым духам, которым полагается жить на небесах, вершинах гор или во чреве земли. На поверку же оказывается, что все это, присущее лишь человеку, — химеры, во имя которых множество людей готово было пожертвовать жизнью, полуправда, которую произносят шепотом, затаив дыхание, западающая глубоко в сознание, приукрашенная для того, чтобы, подброшенная человеку на ярмарке тщеславия, она захватила его с такой силой, что он забудет о своей человеческой сути и принесет себя в жертву во имя ее торжества.
Религия толкала человечество на бесчисленные войны. Может быть, охотникам за горными козлами служила путеводной звездой более рациональная вера? В самом деле, к кому обращали они свои помыслы? Движимые надеждой раскрыть тайну их веры, на следующее утро мы распрощались с ущельями и долинами, давшими приют Инду, и вновь оказались на дороге, ведущей в Каргил.
Преодолев в очередной раз девятнадцать головокружительных поворотов дороги, проходящей над Кхалатсе и уводящей нас прочь от стремнин Инда, мы оказались в своеобразном амфитеатре, выдержанном природой в охровых тонах и окруженном неприступными скалами. На одной из них возвышался величественный монастырь Ламаюру. Его многочисленные свежепобеленные постройки венчал семиэтажный храм, строгая элегантность линий которого свидетельствовала о таланте гималайских архитекторов. Этот комплекс, удаленный от Лхасы на тысячи километров, мог бы, без сомнения, украсить ламаистский центр Тибета. Приветствовать наш вездеход вышла группа монахов. Они принадлежали к малоизвестной ламаистской секте кадампа.
Монастырь Ламаюру, вероятно, возник на месте древнего буддийского храма, воздвигнутого в эпоху, предшествующую появлению тибетцев, — во времена кушанских монархов. Небезынтересно отметить, что все постройки монастыря и расположенной поблизости деревни стоят на фундаменте, скрывающем лабиринт ходов, очень похожий на тот, который был обнаружен мною в Мустанге.