Наконец, прохожие поредели. Мои ноги замёрзли. Ноги были слишком измотаны, чтобы топать. На мне было два плаща и три туники, но холод пробрал их до костей. Это было довольно далеко от реки, но даже
Здесь туман Тибра проникал в мои лёгкие. Ветра не было; лишь неподвижный, обманчивый холод, словно зверь, который пожирает твоё сердце, пока ты стоишь.
Это была ночь, когда профессиональные взломщики быстро выглядывали наружу, а затем решали остаться дома и досаждать своим жёнам. Убитые горем женщины слонялись вокруг Эмилиева моста, ожидая тихого момента, чтобы перелезть через парапет и прыгнуть в небытие. Бродяги кашляли до смерти в воротах Цирка. Потерявшиеся дети и беглые рабы жались к огромным чёрным стенам под Цитаделью, случайно попадая в Аид, когда забывали дышать. Метели не было, даже дождя не было. Но всё равно это была горькая, зловещая, скорбная ночь, и мне было невыносимо находиться в ней.
В конце концов я нарушил правила. Я подошёл к дому маляров, вошёл через скрипучую дверь, на ощупь поднялся на пять пролётов лестницы (к счастью, я сосчитал этажи, когда был здесь раньше), нашёл их комнату, потратил полчаса, пытаясь взломать замок, обнаружил, что дверь всё равно открыта, и теперь сидел в темноте, ожидая их. По крайней мере, теперь я был в укрытии.
XXXVIII
Манлий и Варга вернулись домой глубокой ночью, споря во весь голос с ватагой других хулиганов-художников, словно средь бела дня. Я услышал, как с грохотом распахнулась ставня, и кто-то крикнул им; они ответили с невинным спокойствием, намекавшим на то, что это обычное дело. У них не было ни малейшего представления о времени. У них не было и понятия о приличиях, но, увидев, как они выпрашивают выпивку у Фестуса, я уже это знал.
Остальные ушли, оставив моих двоих шататься наверху. Я сидел, прислушиваясь к их неровному приближению. Доносчики страшатся этого момента: сидеть в кромешной тьме и ждать неприятностей.
Я уже довольно много о них знал. Любой, кто вламывался к ним в комнату, спотыкался о брошенные амфоры. В комнате стоял кислый запах. Одежды у них было мало, и они платили меньше за стирку. Они жили в таком ненормальном режиме, что к тому времени, как им в голову приходило помыться, даже общественные бани уже закрывались. Помимо собственных запахов, которых было предостаточно, они жили в сложном сочетании пигментов: свинца, пальмовой смолы, галлов, толчёных ракушек и мела, а также извести, гипса и буры. Они питались дешёвой едой, полной чеснока и артишоков, от которых пукаешь.
Они упали туда, все в пятнах краски и грязной политике. Дым от смоляной горелки смешался с другими запахами, царившими здесь. Это позволило мне понять, что я нахожусь в общей комнате. Небольшое помещение, заставленное кроватями на трёх-четырёх человек, хотя, похоже, сейчас снимали только эти двое. Маляры не удивились, обнаружив меня сидящим в темноте. Они не возражали: я принёс им амфору. Что ж, я уже встречал творческих личностей.
Один был высоким, другой – низким, оба с голыми руками – не из бравады, а потому, что им было слишком бедно, чтобы позволить себе плащи. У обоих были бороды, главным образом для того, чтобы выглядеть вызывающе. Им было около тридцати, но манеры у них были подростковые, а привычки – ребяческие. Под слоем грязи они оба, возможно, были красивы по-своему. Они предпочитали делать свои…
знак через личность; добрый друг должен был посоветовать им, что их личности нуждаются в улучшении.
Они засунули свой факел в узкую масляную урну – погребальную урну какого-нибудь изысканного грека. Полагаю, грек всё ещё был в ней. Вот это было бы их развлечением – сделать из него светильник.
Никто из них меня не помнил.
«Кто это?»
«Меня зовут Маркус», — начал я, стараясь соблюдать полную официальность.
«Привет, Маркус! Рад тебя видеть!»
«Как твоя жизнь, Маркус?»
Я воздержался от упоминания о том, что только избранным членам моей семьи разрешено использовать моё имя. Свободолюбивые люди, особенно те, кто постоянно пьян, не знают этикета.
Манлий был дизайнером. Высокий, с заспанными глазами, он был одет в то, что когда-то было белой туникой, и носил челку из влажных чёрных волос. Манлий рисовал каракули и миниатюры. Он нарисовал аккуратные колонны, гирлянды и цветочные вазы по всему углу комнаты.