Перед ним на аккуратно расстеленном пальто горками лежали драгоценности. По ходу описи он перекладывал их из одной горки в другую.
— Доброе утро! Может быть, я чем-нибудь могу вам помочь? — спросила Муся, с трудом сгоняя с лица улыбку.
— Можешь. Молчи и не мешай, — буркнул старик, не отрываясь от бумаг. Он выпрямился, потянулся так, что хрустнули суставы, победно пощёлкал костяшками пальцев и добавил: — Ты знаешь, мне просто страшно стало, когда я рассмотрел все это тут, в спокойной обстановке… Здесь есть такие камни… редчайшие… Колоссальной ценности, чудовищной…
И все-таки Муся не сумела удержать насмешливую улыбку. «Опять за своё! Кто о чем, а цыган о солонине», как говаривал в таких случаях Мусин отец. Правильно, она даже приблизительно не представляет себе, сколько все это может стоить. Не знает и не желает знать. В книгах она, конечно, читала о могуществе золота, но никогда над этим не задумывалась, резонно считая, что роковая сила благородного металла, о которой столько написано историками, писателями и поэтами минувших веков, в нашей стране — такая же отвергнутая, устарелая и даже странная легенда, как сказка о «голубой царской крови», о «божьей мощи» и других столь же плохо укладывающихся в голове вещах.
Всего раз в жизни у Муси была золотая вещица, и, может быть, она-то и подорвала окончательно в глазах девушки древний авторитет благородного металла. Это был старинный золотой перстенёк с голубым глазком бирюзы. Когда Муся, при всех своих спортивных и вокальных увлечениях, все же отлично окончила седьмой класс, мать достала этот перстенёк со дна комода и торжественно преподнесла ей. При этом она сказала, что это свадебный подарок отца и вообще ценность. Девушка разочарованно повертела в руках перстенёк, но, уловив на лице матери тревожно-ревнивое выражение, принялась шумно восторгаться и горячо благодарить за подарок. Перстенёк ей не понравился. Он казался тяжёлым, неуклюжим. Чтобы не обидеть мать, она по праздникам надевала его дома, но, выйдя на улицу, снимала и прятала в карман. Ей было стыдно носить на руке эту старомодную вещицу.
Да, мрачная сила богатства была ей непонятна и чужда. Но вещи, лежавшие перед Митрофаном Ильичом, когда она разглядела их в лучах утреннего солнца, ей понравились. Они были такие красивые, так славно сверкали на ватной подкладке старого пальто. Камни переливались, жалили ей глаза острыми разноцветными огоньками. Мусе вдруг подумалось о том, что ей, наверное, очень пойдут все эти безделушки, и она вдруг захотела их примерить. Иронически усмехаясь, она выбрала в одной из кучек большую, осыпанную крупными бриллиантами диадему и с чисто женским инстинктом ловко приладила это незнакомое ей украшение на своих по-мальчишески подстриженных русых волосах, вьющихся мягкими кольцами. Митрофан Ильич, искоса глянув на неё, усмехнулся:
— Золушка… Только помни, откуда берёшь… Не перепутай.
«Бедная, бездомная девочка! — думалось ему. — Все бросила. Ни хлеба, ни крова. А сколько ещё предстоит перенести! Пусть немножко потешится. Может, и ценность вещей поймёт, не будет так легкомысленно относиться к этому грузу».
— И осторожней, упаси бог посеешь что-нибудь в траве!
Муся ловко украсила браслетами свои тонкие, уже обожжённые загаром руки, надела на высокую, стройную шею сверкающее колье из бриллиантовых звёзд разной величины, скреплённых в цепочку, прицепила к платью изумрудную брошь в виде дубовой веточки с жёлудем из прекрасного александрита, вспыхнувшего на солнце тревожным, мрачным зеленоватым огнём. Выбрала было и серьги — две виноградные грозди, сделанные из крупных розоватых, радужно мерцающих жемчужин, — но, повертев, бросила их обратно. Уши у неё не были приспособлены к тому, чтобы носить это варварское украшение.
Сверкая драгоценностями, Муся подбоченилась и, охорашиваясь, задорно косясь на своего спутника, вдруг тихонько запела:
Старый кассир, снова было взявшийся за дело, удивленно оглянулся. Он пересадил пенсне на переносицу, и брови его полезли на лоб:
— Ого! Вон ты какая!
Муся озорно тряхнула кудрями, и самоцветы ударили в глаза старику снопами разноцветных лучей.
— А какая, какая, ну?
Муся чувствовала, что в этом убранстве она должна нравиться всем, всем. Вот бы взглянуть сейчас в зеркало, как это делала сумасбродная Оксана в опере! Эх, беда, где его возьмёшь, зеркало!
— Ну, какая же, говорите!
— Ну, такая… — Митрофан Ильич пощёлкал пальцами, — такая… ну ничего… необыкновенная.
— Стойте! — радостно крикнула Муся.
Быстро просеменив босыми ногами по росистой траве, она пересекла лужок и скрылась под откосом. И уже где-то на реке её свежий, чистый, как у жаворонка, голос вывёл:
«Ишь, распелась! Да у неё же талант, и какой талант! — подумал Митрофан Ильич. Но тут ему представилось увиденное ночью: что-то золотое тускло мерцает в траве. — Сумасшедшая, куда же она убежала? Она же все растеряет!»
Старик торопливо прижал камешком свои бумаги, чтобы ветер не унёс их, прикрыл сокровища полой пальто и бросился к берегу.
Речка здесь делала крутой поворот и за перекатом образовывала тишайшую заводь, обрамлённую сочной зеленой осокой. С точностью отражались в ней в опрокинутом виде и серые кудри прибрежных ольх, оплетённых хмелем, и дальше сосны, высоко возносившие свои стройные янтарные стволы.
Коса мелкого серебристого песка тянулась от берега к середине заводи, точно ножом разрезая её. По этой косе Муся вбежала в тёмную торфяную воду. Серебристые мальки, как живые иголки, бесстрашно засновали возле её ног. По воде, как посуху, толчками двигались паучки-водомерки, а возле самой девушки жучки-вертушки принялись вычерчивать сложные восьмёрки, сверкая на солнце воронёной сталью своих спинок.
Муся наклонилась. В тёмной глади воды, на фоне отражённого лазоревого неба, она увидела себя такой, что можно было подумать, будто русалка, сверкая волшебными драгоценностями, смотрит на неё из глубины реки большими серыми лучистыми глазами. Вся проникаясь колдовской поэзией летнего утра, следя за тем, как, лоснясь на солнце синими целлофановыми крылышками, играют в камышах две стрекозы, девушка уже громче и уверенней продолжала любимую арию: