— И об этом думал, Муся, пока передовые шли. И это отверг. Ну, вышли мы, все рассказали командиру и комиссару. И золото отдали — нате. Ты думаешь, они б нам поверили? Откуда такое у девчонки и старика? Украли в суматохе. Или ещё хуже: фашистские агенты. Ведь ты б и сама такой истории не поверила.
Муся уже не плакала. Красное и ещё мокрое от слез лицо её было задумчиво. Она действительно вообразила себя командиром или комиссаром, слушающим необычную эту историю, и склонялась к тому, что и сама нипочём не поверила бы.
Митрофан Ильич тяжело вздохнул:
— То-то и оно. И расстреляли б неизвестных старика и девчонку ни за что ни про что.
Свежие следы, оставленные колонной, медленно заплывали дождевой водой. Старик бережно поднял веточку, должно быть обломанную кем-нибудь из прошедших:
— Они вон пушку целую на себе волокут, а некоторым золото, ценности народные нести в тягость, — сказал он, гладя веточку пальцами.
— Сравнили тоже, — вяло отозвалась Муся.
У неё перед глазами все ещё стояли артиллеристы со своим орудием. Не хотелось спорить — разве такого убедишь!
Около часа шли молча, каждый по-своему обдумывал встречу, недавнюю ссору и весь разговор.
Сияло солнце, весело шумел вымытый грозой лес. Полутьма, ютившаяся под деревьями, была полна тучных запахов позднего лета… Вдруг Митрофан Ильич остановился, резко повернулся к Мусе. Близорукие глаза его хитровато щурились.
— Ты никогда в Ювелирторге не интересовалась, сколько стоит грамм золота? — спросил он.
Этот вопрос был так неожидан, что девушка даже с некоторой опаской покосилась на спутника.
— А чего ж тут удивительного? Могла зайти и купить ну хоть пластинку для зубной коронки.
— Это для чего ж такое? — Девушка, оскалившись, показала два ряда очень ровных белых и мелких, точно беличьих, зубов. — Если и понадобится, золотые не поставлю — их за версту видно и быстро стираются.
Митрофан Ильич решил не сдаваться.
— А тебе все-таки полезно было бы знать, что грамм золота стоит… — Он назвал цифру. — А сколько мы с тобой несём? Грубо говоря, семнадцать килограммов с чётвертью, так? Но ценность не в золоте. Там есть такие камни, что иной и за целую шапку золота не купишь. Уникальные!
Девушка вздохнула:
— Если б я нашла кусок золота в конскую голову, как, помните, в сказке, я бы все вам подарила, лишь бы вы мне не надоедали этими разговорами. Пошли уж лучше, товарищ Скупой рыцарь!
И она двинулась было дальше, но старик решительно схватил её за руку:
— Стой!
— Слово даю, я уже по крайней мере сто раз слышала, какая я легкомысленная девчонка. Для того чтобы услышать это в сто первый, по-моему можно и не задерживаться. Скажите на ходу.
Близорукие глаза Митрофана Ильича вдохновенно сияли. На этот раз он не собирался отступать. В голове его точно отщёлкивали колёсики арифмометра. Цифры складывались, множились, менялись местами и наконец выстроились в шеренгу итога. Старик торжественно сообщил Мусе ориентировочную стоимость драгоценностей, которые они несли. Потом он сказал, сколько примерно, по его мнению, можно приобрести на такую огромную сумму пушек, снарядов.
Девушка остановилась. Впервые она серьёзно, без обычной иронии, выслушала слова Митрофана Ильича о драгоценной ноше. Конечно, она и сама иногда задумывалась над тем, какую пользу может принести делу победы доверенное им сокровище. Но её мысли об этом всегда были туманны и неопределенны. Поэтому Мусю так поразили простые и необычайно убедительные подсчёты, сделанные старым кассиром. Перед глазами её вновь встала виденная утром картина. Если эти люди, отделённые от своей армии линией фронта, крайне усталые, голодные, с такой великой самоотверженностью тащат на себе по лесному бездорожью снаряды и единственное своё орудие, как же нужно хранить и беречь этот не слишком уж тяжелый мешок, содержимое которого равно по цене не одному, а многим орудиям, не десяткам, а тысячам артиллерийских снарядов!
— Только где ж это купишь — оружие? Разве в войну кто-нибудь даст его за эти безделки? — с сомнением произнесла она, косясь на рюкзак, тяжело обвисавший за плечами спутника.
— Э-э-э, было бы золото, а у кого покупать — найдётся! — вскричал Митрофан Ильич, похрустывая суставами пальцев. — Чай, в капиталистическом окружении живём!
Старик даже заговорщически подмигнул. Он, не таясь, торжествовал победу.
С этого дня у них не возникало больше споров. Мешок они несли теперь по очереди, и девушка стала относиться к ценностям, пожалуй, даже не менее бережно, чем старик.
11
Только в одном спутники по-прежнему не могли сговориться.
Митрофан Ильич продолжал тщательно обходить жилые места, даже лесные сторожки, посёлки лесорубов, прятавшиеся в чаще урочищ, вдали от трактов и проезжих дорог.
Это возмущало Мусю до глубины души.
С детства постигла она чудесную силу человеческой взаимопомощи. Когда она была совсем маленькой, мать водила её в детский сад. Уже там, в совместных играх, в ребячьих хороводах и за общим столом, в её душу были брошены первые зёрна коллективизма. Она стала октябренком, потом пионеркой и наконец была принята в комсомол. Зёрна упали на хорошую почву. Из них выросли прочное доверие к окружающим, вера в их доброжелательность, готовность помочь и то, что поэты первых лет революции торжественно называли «чувством плеча».
Чрезмерная осторожность Корецкого была Мусе непонятна. Эта, как казалось ей, досадная старческая причуда усложняла и удлиняла их и без того не лёгкий путь. Поняв, что спорить со стариком по этому поводу бесполезно, девушка махнула рукой и ограничилась тем, что переименовала Митрофана Ильича из Скупого рыцаря в Рака-отшельника. Но и сам Рак-отшельник, стоически переносивший нападки, вынужден был в конце концов признать, что пробираться без дорог вслепую, не зная точно, где находишься и куда идёшь, становится все труднее. После того как однажды они двое суток проплутали в болотистом лесу, он принуждён был согласиться, что необходима разведка.
Обрадовавшись, Муся тут же изложила давно уже созревший у неё план. На подходе к деревне старик вместе с ценностями спрячется где-нибудь в укромном месте. Она повесит за плечи холщовый мешок на верёвочных лямках, возьмёт в руки можжевёловый посошок Митрофана Ильича и в таком виде побредёт до первой избы. У неё уже была готова и история, которую она станет рассказывать колхозникам. Муж повешен фашистами, дом сожжён, и вот теперь она пробирается к матери, живущей в городе. При этом она всякий раз будет называть ближайший город, лежащий на их пути, и выспрашивать к нему дорогу.