Сам вид того, что осталось от дома Барбарохи, состояние принадлежавшей когда-то его клиенту животины, ограничившейся на данный момент до одной коровы и единственного не дающегося в руки цыпленка, довел адвоката до состояния шока.
- Как вы осмелились сжечь дом?
- Он мне мешал, и я надеялся, что senor Барбароха мне его продаст. Поскольку один только я могу считаться возможным покупателем, то заранее посчитал себя единственным будущим хозяином территории и очистил ее.
- А личные вещи моего клиента, его мебель?
- Что касается этого, то уверяю вас, их никто не трогал, все находится там, где и было, - говорю я, указывая на кучу пепла там, где был дом Барбарохи.
Моя ирония сбивает адвоката с толку и злит, хотя он и не осмеливается проявлять это в открытую.
Тут вмешивается Виллануэва, пытаясь его успокоить:
- Нужно войти в положение и Дона Хуана Карлоса, он ведь нездешний и не знает всех юридических предписаний нашей страны, сам он родом вообще с другого континента, где обычаи совершенно другие.
В конце концов до адвоката доходит, что ему остается лишь пытаться хоть как-то закончить дело, спасая, что еще возможно.
За земли Барбарохи он требует два миллиона колонов. Герман, радуясь тому, что переговоры сходят на менее опасные рельсы, почти что готов согласиться. Я же предлагаю две сотни тысяч колонов и на большее никак не иду: юридически прииск мой, и он не может становиться предметом какой-либо купли-продажи.
- Насколько я понял, - говорит адвокат, - земля здесь очень богатая, потому требуемая моим клиентом цена не слишком-то и высокая.
- Тут вы ошибаетесь. Кто может говорить о покупке прииска, если я единственный его хозяин? Барбароха никогда не разрабатывал подземных жил, приисков здесь тоже никогда не было; наши переговоры ничего общего с ним не имеют. Мы говорим лишь о покупке земли, на которой я построил свой дом. Да эту территорию я взял в аренду у Барбарохи согласно взаимного соглашения; если он хочет ее продать, я предлагаю ему двести тысяч колонов, но ни копейки больше, это и так раз в десять больше ее стоимости.
Переговоры продолжаются, но я не отступаю ни на шаг. Время от времени гляжу на Рыжебородого, который тут же опускает взгляд, явно что он желает очутиться подальше отсюда.
Когда я поднимаюсь, чтобы немного размять кости, Барбароха чуть ли не подпрыгивает, и внезапно до меня доходит, насколько он перепуган. С последней нашей встречи он ужасно похудел, вообще выглядит болезненно, неприятности не пошли ему на пользу.
В соседнем помещении атмосфера тоже напряженная: обе группы молча следят одна за другой, ожидая результата нашей торговли. Уреба сидит на кровати и до крови огрызает себе ногти, спрашивая в душе: на кой ляд я впутался во всю эту историю, и чем она закончится. При каждом моем появлении он тут же засыпает меня вопросами и засаривает мозги своими трусливыми советами; сейчас, видимо, он переживает самые сложные моменты своей жизни и даже совершенно забыл про еду. А сейчас самое время чего-нибудь перекусить, поэтому приказываю принести обоих кроликов в комнату, где продолжается дискуссия; приглашаю Уребу присоединиться к нам.
- Я не голоден, - отвечает тот, - но очень нервничаю.
- Не поддавайся на провокации, все будет отлично.
- А вот мне все время кажется, что вот-вот может начаться перестрелка. Из-за этого у меня пропал аппетит.
- А жаль, тогда у тебя из под носа уплывут самые лучшие кролики, которых когда-либо приготавливали на Оса.
- Не подашь же ты Барбарохе его собственных кроликов?
- А почему бы и нет? Раз он их так любит, пускай помилуется ними в последний раз.
В это время в нашей большой столовой обе группы уселись за столом друг против друга: каждый быстро запихивает куски в рот, глядя исподлобья на сидящего напротив, после чего все возвращаются на свои места.
Около одиннадцати часов вечера мы приходим к соглашению, говоря другими словами, адвокат уступает: мы покупаем землю за двести тысяч колонов, которые должны будем выплатить в несколько приемов.
Поскольку никаких документов компании пока что нет, земля покупается на имя Германа Вайнберга. Мне это никак не нравится, но другого выхода нет.
Барбароха доволен и испытывает облегчение, это была его последняя попытка и он не ожидал такого отличного результата: ему уже казалось, что потерял все.
На дворе уже ночь, посему предлагаю адвокату, который уже не пыжится и ведет себя вполне нормально, переночевать здесь. Но тот отказывается, сначала под предлогом кучи работы, но в конце концов сообщает мне истинную причину:
- Понимаешь, - говорит он, глядя в сторону, - узнав о твоей репутации, мне нужно было подстраховаться. Я предупредил свою семью и приятелей, что если не вернусь до вечера, они должны будут вызвать полицию и прийти за мной сюда. Не сердись и не считай, что это я со зла, но мне же не было известно, как тут все на самом деле, а Барбароха выглядел таким перепуганным. Все боятся приблизиться к Кебрада дель Франсез.
И он уходит, окруженный своим эскортом и дружками Барбарохи, к страшному разочарованию моих работников, которые уже были готовы начать битву по всем правилам. Барбароха отправляется спать к себе в сарай, под единственную крышу, которая у него еще осталась. Два мусора собираются составить ему компанию, поэтому предлагаю им переночевать на ранчо.
- Спасибо, Дон Хуан Карлос, но мы обязаны сопровождать сеньора Герардо.
Один из них проходит пару метров, затем оборачивается и признается:
- Не то, чтобы я отказывал в твоем гостеприимстве, но должен охранять Барбароху. Он нам за это заплатил.
Да, этот теленок сосет любую матку.
* * *
Утром Барбароха пытается собрать останки своего имущества. Осталось мало чего: все поросята, всего семнадцать штук, были забиты, все кролики и куры тоже очутились в кастрюле. Спаслись только те животные, которых спасло их шестое чувство, и которые выбрали свободную жизнь в банановой роще. Осталась одна только дойная корова; Рыжебородый привязывает ее к своей лошади, после чего отправляется искать остальных животных. Оба полицейских остается ждать его возле барахла, и я подхожу, чтобы поболтать с ними. Во время этого разговора приглядываюсь к корове; у нее симпатичная морда, и я думаю о тех муках, которые ее ожидают, о долгом и трудном спуске в Ванегас. Проявляю к ней жалость и без всякого предупреждения всаживаю ей пулю меж рогов: корова вздрагивает и рушится на землю. Оба мусора вначале ошарашено уставились на меня, а затем начинают хохотать. Делаю знак своим работникам: