Потому-то я решил, при участии Уайта и с помощью слабительного средства, привезенного Джимми из Пальмар, со всей тщательностью о них позаботиться. Это средство для животных, а порции, которые мы им незаметно подсовываем уже несколько дней, рассчитаны на слона. Первые разы Джимми и Уайт подсыпали лекарство им в тарелки — результаты были катастрофическими, и мне кажется, что предсказание Читы вскоре станет реальностью. Буквально за пару дней кожа у толстух становится зеленоватой.
Обеспокоенный их нездоровым видом, каждое утро я пою их отваром, о составе которого можете догадаться сами, и приказываю все так же незаметно подсыпать слабительное им в еду. Теперь все свое время они проводят в сортире: каждые десять минут то одна, а то и обе одновременно, подстегиваемые потоками рвущегося на свободу дерьма, они бегут в срачник. Конечно, «бегут» — это сильное преувеличение, потому что им мешают их громадные задницы, так что им остается лишь комично колыхаться из стороны в сторону, сжав ягодицы, пытаясь передвигаться как можно скорее. По мере того, как идет время, они начинают худеть — прогресс налицо. Мужички жалуются, что сортир все время занят одним или обоими мешками с дерьмом, которые как раз опорожняются, и комментируют, гогоча, их неожиданные забеги в сторону туалета, а так же настоящие концерты разнообразнейших звуков, раздающихся оттуда: видок толстухи, спешащей на горшок или обратно, уже делается привычной деталью пейзажа.
С запавшими щеками и восковой кожей они перемещаются, выделяя постоянный запах дерьма, запах, абсолютно соответствующий их внешнему виду. Делящая с ними комнату Марсела все время жалуется, и не без причины, ведь это истинная зараза. Когда, после вечных обращений общественности, я собираюсь их выкинуть с ранчо, они сами объявляют о своем уходе, что, вообще-то, будет чрезвычайно трудным делом: потому что из сортира они практически не выходят. В конце концов они-таки уходят, выпив последнюю чашку отвара и стиснув задницы. Все хохочут и издеваются над ними. Макс, хотя и без особого восторга, их сопровождает. Возвращается он поздно, из-за того, что приходилось неоднократно останавливаться по дороге, но — замечает он — теперь нельзя будет заблудиться, достаточно будет идти на запах дерьма.
Мой запрет нападений на женщин в доме, а также вышеупомянутая история вызвали повышение акций Ла Путы: постепенно я узнаю про единственную в своем роде историю любви в нашем лагере.
Наших четырех лошадей мы называем: Пингон (Большой Член), Уэвон (Большое Яйцо), Каброн (Сукин Сын) и Ла Пута (Блядь).
Последняя, это единственная среди них кобыла, а точнее — кляча, которую мне продал Демезио. У нее очень длинная грива, вокруг глаз черные очки, и она, и вправду, очень напоминает старую проститутку. За состояние животных отвечает Барбас, в прошлом мусор из Гуаканасте, его обвиняют и разыскивают за насилие над несовершеннолетними: помимо того, что он пердун, он еще и сексуальный маньяк. Я давно уже заметил, что остальные подшучивали над ним, называя Ла Путу его невестой, но как-то не обращал внимания.
В конце концов все вышло наружу благодаря Марселе. С тех пор: как Ла Пута очутилась на ранчо, Барбас регулярно ее трахает; я-таки был прав, поверив ему уход за лошадями, он их действительно любит.
Кунадо, в прошлом уборщик в борделе, тоже записывается в любовники, как мне кажется, к громадной радости Ла Путы, потому что природа одарила его членом исключительных размеров: остальные мужички прозвали его Три Лапы.
К настоящему же времени как минимум десяток работников соперничают за доброе отношение кобылки, которой все это, явно, нравится. Принимая во внимание ее приличные годочки, для нее это совершенно неожиданная оказия. Мужички как-то даже организовались и сконструировали специальный столик, чтобы стоять на нужной высоте. Уайт: бывший альфонс, пытался войти в компанию с Барбасом, чтобы брать какие-то деньги за мгновения расслабухи, но передумал, когда ему пригрозили, что он сам может занять место клячи.