— Дон Герардо…
После чего не может сдержать хохота, тот сам вырывается наружу. Хватаясь за живот от смеха, лейтенант пытается пробормотать какие-то слова извинения, но уже поздно. Хохот лишь усиливается, а Чиче в это время тихонько подходит и привязывает коровью голову к хвосту лошади Барбарохи. Тот, совершенно потерянный, защищает своего последнего куренка, сжимая его в объятиях, садится на лошадь и уезжает, хотя я приглашаю его остаться на обед. Оба полицейских, все еще подхохатывая, идут за ним. Я гляжу на то, как они удаляются, и думаю: Рыжебородый убрался вовремя, иначе мы бы слопали его лошадь на ужин.
На следующий день все мы отправляемся к реке, чтобы испробовать чудо-машину. Мне и самому интересно поглядеть, как действует эта железяка. Хотя я все еще настроен скептически, ее возможности, описанные механиком, кажутся мне просто волшебными, а поскольку сам я с механизмами не в ладах, то склонен, скорее, поверить технику: а если окажется, что эта штука еще и работает, то можно будет проводить работы в три смены.
Когда мы добираемся до речки, Герман толкает речь:
— Друзья, с нынешнего дня кончаем с работой вручную. Я привез к вам прогресс. Благодаря разработанной Хозе и единственной в своем роде вот этой машине, ваша работа будет теперь облегчена и намного.
Он весь возбужден и вырисовывает мне громадные перспективы, которые видит после введения этого изобретения в серию. Рабочие с энтузиазмом, сопровождаемым смехом и криками, сносят машину вниз. Дело идет нелегко, потому что устройство никак не приспособлено к такой местности.
Все с интересом приглядываются, как Хозе заводит свою машину. Толстенная труба с одной стороны должна засасывать воду и гравий, чтобы закидывать его в каноа, а две трубы потоньше заканчиваются спрысками, через которые вода должна выходить под давлением, чтобы ломать породу. На первый взгляд, все это придумано остроумно. Но, после почти что двухчасовых стараний, машина высосала почти что всю воду из ямины, забросив в каноа два-три камушка; что же касается двух жалких струек, вытекающих из спрысков, то не вижу, для чего они могут пригодиться, разве что уши мыть.
Герман и Хозе, все в поту, крутятся, сопровождаемые шуточками мужичков, которые давным-давно утратили всяческие иллюзии. Да, машинка эта и вправду единственная в своем роде! Какие же кретины эти все золотоискатели-любители!
Герман пытается сохранить лицо.
— Но ведь работает, — заявляет он с деланой улыбочкой, пытаясь переорать грохот двигателя. — Как ты думаешь, справишься с ней?
— А как же, думаю, что особенно будет радоваться Марсела, имея под рукой воду, чтобы мыть посуду, под давлением.
Совершенно неожиданно насос сам по себе заикается с громким скрежетом кареженного металла; по-моему, из-за того, что сам понимает свою никчемность. Мужички доходят от смеха, откровенно подпихивают Германа и предлагают ему постажироваться в яме, прежде чем играться в инженера. Я успокаиваю их:
— Senores, вы могли полюбоваться на чудеса цивилизации, а теперь выбросьте-ка эту дрянь отсюда!
— У тебя появилась какая-нибудь идея, что с ней делать? — спрашивает Герман.
— А как же! Ребята, сбросьте это дерьмо в какую-нибудь яму, потому что оно портит пейзаж.
Таща, кантуя и неся на руках машину, мужики перетранспортировывают железяку к краю обрыва у старого русла реки, на дне которого она и разваливается после неудачного испытательного полета.
Через две минуты люди уже в ямине и пашут как черти, чтобы нагнать зря потерянное время; Эдуардо подает Герману лопату, но тот притворяется, что не видит ее; механик оплакивает свои утраченные иллюзии, стоя в воде по пояс и держа в руках лом, за ним присматривает Уайт и обучает принципам действия простейшей машины, которой и является локтевый рычаг.