Теперь мне уже совершенно ясно, что я заблудился, но понятия не имею, куда идти дальше. Ноги чертовски болят, они кровоточат, потому что я сбил их о камни. Крупные валуны и скалы заставляют меня постоянно обходить их. Без мачете продираться чертовски трудно. Становится уже темно, когда я наконец-то нахожу нужный поворот. Самое время. Иду вдоль реки до самого источника, ничего не вижу и, уже возвращаясь, слышу регулярные удары топора. Нет никаких сомнений, что я на месте!
Сажусь на камне в хорошо просматриваемом месте посреди реки и выкрикиваю призыв золотоискателей из Оса, похожий на вой койота. Жду еще пару минут и кричу вновь. Стук топора умолкает, и я чувствую, что на меня кто-то смотрит. Даю им время, чтобы меня хорошенько рассмотрели и узнали. Потом слышу за спиной тихий треск — это Хуан.
— Привет, Француз, как оно ничего?
— Привет, Хуан! Что у тебя? Вот, пришел тебя навестить и, можешь поверить, что серьезно напахался, чтобы найти тебя здесь.
На лице Хуана расцветает улыбка. Это низенький, мускулистый тип лет тридцати, и его беззубая улыбка вызывает симпатию.
— Это мы хорошенько спрятались, видишь ли, охранники парка — это настоящие сволочи. И время от времени они здесь так и шастают. Пошли!
Я иду за ним, но в паре метрах сбоку, чтобы не получилась тропа, способная привести охранников к его хижине.
— Вообще-то эти кретины совершенно тупые, — говорит Хуан, — и пользы от них мало, но, бывает, что иногда накрывают кого-то из орерос. Тогда конфискуют все — и золото, и инструменты. А если кто выступает, его сажают в каталажку. Большинство же орерос — рецидивисты, так что за решетку идти не хотят.
Хижина, это слишком жирно сказано — пластиковая пленка, растянутая на четырех жердях, угол для кострища, общая кровать сантиметрах в тридцати над землей, сделанная из покрытых листьями древесных стволов. Вместе с Хуаном проживают два типа. Один молодой, низкорослый хитрый и коварный педик, к которому я тут же испытываю антипатию, и молчаливый старик, на котором лежит готовка.
Похоже, что от моего появления они не в восторге.
— Можешь спать тут, — говорит Хуан, показывая на кровать, поместимся.
— Спасибо, но моя вера запрещает мне спать с другими мужчинами. Я сделаю себе свою кровать. Можешь дать мне мачете на время?
— Я помогу тебе.
Не могу же я ему сказать, что вся эта толкучка и грязь будят во мне отвращение. Он бы меня просто не понял. Для них гигиена — штука совершенно незнакомая. Впрочем, они весь день проводят в воде и считают себя чистыми.
Мы быстро устраиваем кровать возле кострища. Четыре ветки с развилками, вкопанные в землю; на них положены поперечины, удерживающие перепиленные вдоль наполовину стволы бальсового дерева. В отличие от тикос, я снимаю со стволов кору, чтобы избавиться от насекомых. Сверху все это покрываю пальмовыми листьями.
Когда мы заканчиваем, наступает ночь. Я чувствую себя измотанным и грязным, поэтому спускаюсь к реке, чтобы помыться. Нахожу естественное углубление. Вода, хоть и холодная, действует очень приятно и успокаивающе. Пользуюсь случаем и простирываю шорты, трусы и рубашку. В лагерь возвращаюсь голым. Маленький педик сидит перед хижиной и пялится на меня. Вешаю одежду над кострищем и сажусь на кровать. Занявшись смазкой револьвера, не сразу замечаю, что этот маленький дебил встал рядом и бесстыдно меня разглядывает.
— А ну перестань пялиться, сволота, и уматывай отсюда! — говорю я, прикрывая естество листьями.
— Ой, Француз… какой ты нежный! — отвечает он, покачивая задком.
Я не ошибся относительно этого дегенерата, но на этом еще не конец. Я ничего не имею против педиков, лишь бы оставили меня в покое.