Меня все так же не лечат, зато каждый день эти вампиры берут у меня кровь на анализ. Я уже перестал выблевывать пищу и начинаю есть регулярно. Понятно, что я выкарабкаюсь.
Каждый вечер я играю в шахматы с маленьким старичком, бывшим профессором. Он лежит уже пару месяцев в кардиологическом отделении, и знает, что обречен. Он довольно мил, но это классический случай: рано женился, двое детей и всю жизнь работал. Хотя он и рьяный католик, но ужасно боится смерти; жена вечно изменяла ему, а теперь и совершенно позабыла. Сейчас он сдыхает в больнице, дети не пришли к нему ни разу. Как-то раз он начинает реветь и плакаться над собой. Я сразу же перебиваю:
— Слушай, профессура, ты сам выбрал себе такую жизнь, и не рассчитывай, что я стану тебя жалеть.
Терпеть не могу, когда кто-то начинает себя жалеть.
А сегодня вечером он не пришел играть. Обнаруживаю его чуть позднее: он в зале для умирающих. Лежит без сознания, и я знаю, что ему конец. Смерть поставила ему мат раньше, чем успел это сделать я.
Утром вижу, как стервятник, в еще большем трансе чем обычно, совершает над ним таинство последнего помазания. Как никогда он похож на ворона, следящего, пока добыча не издохнет. Нет, это уж слишком — хватаю ведро с водой и, проклиная его на чем свет стоит, бросаю. К сожалению, силенок у меня еще маловато, поэтому ведро с содержимым достается профессору. Священник убегает изо всех сил. Взгляды санитаров говорят, что на сей раз это уж слишком с моей стороны. Лишь бы не подумали, что у меня крыша поехала. С беспокойством вижу, как приближается главврач и говорит:
— Не знаю, каковы обычаи во французских больницах, но в Коста Рике умирающих следует уважать. Сегодня днем мы вас выписываем.
Старшая медсестра выдает мне одежду и заставляет дать обещание, что я обязательно приду обследоваться. Обещаю, хотя и знаю, что никогда сюда не вернусь. Единственное, что у меня остается от больницы, это настойчивая головная боль. Звоню Диане, чтобы та приехала меня забрать.
Через полчаса мы покидаем больницу. Мне снова удалось обмануть судьбу. Только вот, на сколько долго?
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Небольшие удовольствия по-настоящему начинаешь ценить лишь тогда, когда ты их надолго лишен. Эти четыре недели в Сан Хозе я, прежде всего, посвятил поискам приятных впечатлений, счастливых мгновений и радостей, которые может предложить город.
Когда я вышел из больницы, мы с Дианой поселились в фешенебельном «Отель де Коста Рика», в самом центре Сан Хозе.
После стольких тяжких испытаний я испытывал непреодолимую потребность в чистоте и нормальной жизни.
Золото мы продали очень быстро, не прикасаясь к нему и даже не перевешивая. Все взял на себя ювелир на Второй Авениде, которому все и продали. Он никак не мог понять, почему нам даже противно брать это золото в руки. Откуда же ему знать, насколько мрачной для нас была его история! Во всяком случае, когда я наконец-то вышел на жаркое столичное солнце в кармане у меня было три тысячи восемьсот долларов.
Сан Хозе, хотя ему далеко до чистоты и оживленности столиц западного мира, предлагает намного больше удовольствий, чем какой-либо иной город Центральной Америки. Он построен по американской модели, с пронумерованными улицами, но, тем не менее, сохраняет свой латиноамериканский колорит и характер. Днем город наполнен шумом и движением, но вот по ночам он затихает и пустеет. Здесь нет смысла искать сильных впечатлений. Не является он и столицей преступлений и насилия. По сравнению со своими соседями, Манагуа и Панама-Сити, он прекрасно соответствует своему прозвищу «Латиноамериканской Швейцарии». В Сан Хозе можно найти все, только в малых порциях.
Проститутки здесь идут спать в три часа ночи, бары, открытые все двадцать четыре часа в сутки, можно пересчитать на пальцах одной руки, а в Зона Роха, самом опасном районе города, наиболее страшное, что может с тобой случиться — это столкновение с пьянчугой, выходящим из какой-нибудь забегаловки. Это крестьянская столица. От нее исходит спокойствие и безопасность, что становится приятным удивлением для приезжающих сюда из соседних стран. Все это мне весьма соответствует; я уже имел свою порцию впечатлений, а теперь требую покоя.