И уже через мгновение Чита, одев фартук Марселы, заскакивает на стол и начинает танец живота, сопровождаемый аплодисментами и свистом; сапог он не снял, только подкатил штанины, предъявляя всем толстые и волосатые лодыжки. После этого он начинает сеанс стриптиза, но тут тупой горец Габино, поддавшись иллюзии, ложит ему руку на задницу. Чита тут же оборачивается и выписывает ему обалденный пинок по роже, посылая валящегося без сознания Габино в грязь к Эдуардо.
Марсела, которая и сама хорошенько нагрузилась, присоединяется к Чите на столе, а доски под ее тяжестью буквально прогибаются; возбужденные мужички орут во все горло и даже пытаются что-то петь в такт музыки. В это время вертится «Африка» Нены Хаген, немецкого никто не знает, но «африка» у них с чем-то ассоциируется, поэтому орут это слово до потери пульса.
Когда же совершенно пьяная Марсела падает, хлопцы вообще перестают владеть собой. Грудь у нее уже вывалилась, и не успел я вмешаться, потому что качаюсь от хохота, как двое мужиков в порыве страсти срывают с нее штаны.
Несколько ударов лопатой по голове успокаивают самых потерявших чувство меры, после чего, с помощью Джимми, вытаскиваю Марселу из большой комнаты и валю ее на кровать; мы оба так ржем, что по дороге несколько раз роняем нашу кухарку на пол. Очень скоро веселье заканчивается совершенно усталость, самогон и травка сбивают с ног одного участника пира за другим. Большинство ложится в постели, но кое-кто остается и на полу большой залы.
— Чита, Уайт, повыбрасывайте этих придурков во двор.
Те, не цацкаясь, вытягивают пьяниц на улицу и бросают их в грязь.
Я же отправляюсь к себе в комнату, в объятия своей маленькой нимфоманки. Снимая мне сапоги, Софи заговаривает со мной голосом, в котором проскакивают нотки неуверенности:
— Хуан Карлос, завтра мне хотелось бы уехать.
Эх, любовь всей моей жизни, ну почему ты хочешь бросить меня посреди нашего романа?
— Разве тебе тут плохо? Тебе не понравился отпуск?
— Да нет, только я совершенно обессилела.
Бедняжка, я ее понимаю. Она одна обязана здесь пахать и днем, и ночью.
— Хорошо, завтра утром я прикажу, чтобы тебя сопроводили до Гуэрра.
Сам я уже почти привык к этому маленькому домашнему зверьку. Ладно, по крайней мере, теперь я буду высыпаться. Пока же что следует воспользоваться этой последней ночкой, пока мою игрушку не забрали; и всю ночь мы самыми различными способами развлекаемся.
Утром я бешусь, потому что моя игрушка превратилась в совершенно не поддающегося моим усилиям беспомощного паяца. Марсела крутится в кухне, готовя всем завтрак. Когда я захожу в спальню рабочих — видок тот еще: мужички валяются по кроватям, кое-кто лежит рожей прямиком в собственной блевотине. Обладатели верхних этажей не смогли справиться с высотой и остались дрыхнуть там, где упали. От этого свинства мне делается тошно, поэтому иду в кухню за шлангом и начинаю ассенизацию. Холодная вода — это лучший способ кого-либо разбудить!
— Вставайте, свинюки! У вас десять минут, чтоб умыться перед завтраком!
Один за другим они выходят, шатаясь, еще пьяные после вчерашнего. Когда все уже заглотали свой кофе, обращаюсь к ним:
— Сегодня начинаем работать на реке. Если кто желает уйти, то сегодня последняя возможность. Потом будет поздно, потому что оплата будет только лишь в декабре.
К моему величайшему изумлению оказией собираются воспользоваться всего лишь трое: певец, столяр и Гаррет. Последний нуждается в помощи врача; его рана, которую так никто и не лечил, приняла зеленоватый оттенок, и хотя это не слишком-то заметно на его темной коже, запах от нее становится неприятным: уж лучше, пускай он уходит, потому что начинает вонять. Остальные же просто лентяи и слабаки, потому я рад, избавляясь от них. Но столяр совершает грубейшую ошибку, взяв голос:
— Пойми, Хуан Карлос, мы же не животные. В этой стране имеются профсоюзы, установлены определенные рабочие часы.
— Да ты что? Интересно, расскажи-ка.
Подбодренный моими словами, он подходит ближе.
— Здесь, в Коста Рике, закон… — начинает он.
Перебиваю его ударом кулака прямо в лицо.
— Здесь тебе не Коста Рика, а только Кебрада дель Франсез, и единственный закон, который здесь обязателен, это мой закон. Если я решу, то будете пахать двадцать часов в сутки, но за это гарантирую вам пристойную жратву, удобства и веселье. Кому такая программа нравится, пускай остается, другие уходят. Так как?…
Из строя никто не выходит, наоборот, все с презрением смотрят на троицу слабаков. Начинает формироваться групповая солидарность, и оставшиеся горды тем, что сделали и построили за три дня.