Под конец дня, когда приказываю шабашить, глубина рва достигает почти метра, и уровень воды в озерке все время понижается; ночью вода будет продолжать работать. На обратном пути уже не так весело, как утром. Поиски золота оказались более мокрой работой, чем они предполагали. Когда садимся ужинать, выясняю, что кого-то не хватает.
— А где Чита?
— Еще копает, — хохочет Марсела.
Иду поглядеть. Наш придурок уже выкопал яму глубиной более трех метров, этого хватило бы целой армии — работа бешенная.
— Ну, и куда это ты собрался? — кричу я ему, давая знак, чтобы вылезал. — До Китая хочешь докопаться?
— Не бойся, одни только две дочки Низаро заполнят яму своим дерьмом за одну неделю.
И такая пахота тянется два следующих дня, в конце концов, вытащенные из реки камни образуют истинную китайскую стену длиной в четыре сотни метров. Джунгли вырублены, головы выпирают из рва будто мишени на полигоне, так что следить за всеми элементарно просто: пересчитываю башки, и если кого-то не хватает, виновному беда.
Под конец третьего дня глубина рва достигает двух с половиной метров, и река окончательно сменила русло.
Люди околевают и падают без сил, пальцы кровоточат от постоянного перетаскивания камней. Пока все остальные возвращаются домой, заполняю катиадору на дне рва: появляется несколько золотых зернышек, самое время серьезно браться за работу.
Вечером, после ужина, произношу краткую речь:
— Завтра начинаем добычу золота. С этой минуты помимо рабочего времени никто не имеет права подходить к реке. Первому, кого там застану, отстреливаю яйца и бросаю на месте, чтобы сдыхал. Я не шучу! Если кто захочет умыться, пускай идет к другой речке, это всего десять минут пути. Если увидите золото в каноа или рядом, не трогайте, только сообщите мне: все золото принадлежит только мне и никому другому. Ясно?
— Ясно.
— In gold we trust, but nobody can touch (Мы верим в золото, только нельзя никому лапать), — на карибском английском произносит сентенцию Уайт.
Чтобы сломить молчание, вызванное моим заявлением, пускаю по кругу несколько самокруток и фляжку с гварро.
Моим людям живется все лучше. Постепенно они привыкают к условиям работы, дом тоже становится уютнее. Спальню содержат в чистоте, у каждого имеется собственная кровать и личная небольшая территория. В горах это настоящий шик, орерос частенько спят по несколько человек на одной постели. Грязь постепенно подсыхает, поэтому я запрещаю таскать сапоги в доме.
Наступил великий день. Я установил в реке каноа, уменьшив его длину до трех метров. Эдуардо, единственный, кто умеет пользоваться пилой и забить гвоздь, оставшись после этого в живых, назначается столяром. Он изготовил из дерева головку каноа: она выполнена в форме буквы V и растворяется на ширину в полтора метра. Нос вмонтирован в алюминиевую часть, и все вместе это выложено полиэтиленовой пленкой, на которой задерживается золото.
Спереди дюжина вооруженных лопатами и ломами мужиков загружает каноа. Спереди, то есть там, где обычно накапливаются самородки, я поставил тех, кому больше всего доверяю: Даниэля и его двух сыновей, Омара и Макса. С этими ребятами я познакомился в Дрейк, и когда впоследствии они узнали, что я вернулся на полуостров, они пришли ко мне проситься на работу, приведя с собой отца — странного типа, который почти не разговаривает, скорее всего потому, что ему нечего и сказать. Сам он из Панамы, и, повидимому, никогда не имел сапог и не мылся; ступни у него огромные, будто клоунские лапти, воняет от него как от козла: как=то раз его товарищи по комнате силой затащили его под кухонный шланг.
К ним же я добавляю и отца Манолито, который и вправду соответствует своему имени — Инносенте: дурной как пробка, не обидит даже мухи. Я объясняю им, что нужно делать и какими движениями пересеивать породу.
— Вынимайте большие камни и куски гравия по отдельности и каждый осматривайте. Никогда не выбрасывайте породу, тщательно не осмотрев ее.