Оркестр вдруг умолк. Только слышался гул голосов и шорох ног по песку. Оттуда, где сверкали над морем голов медные инструменты, послышалось рукоплескание, и снова грянул оркестр. Вновь наступила тишина, и опять раздались рукоплескания. Оркестр заиграл марш. Митинг был коротким, веселым. Вечерело. Солнце плыло над самыми вершинами сопок и бросало оранжевые лучи в долину, зажигая стекла в больших рамах. Толпа хлынула в двери здания. В зрительный зал пропускали по пригласительным билетам. Все шло сносно: кто не имел билета, хотя и ворчал, а все же стеснялся лезть напролом, но когда зазвенел первый колокольчик, толпа забурлила и притиснулась к дверям вплотную. Контролеры пытались протягивать руки, кричать: «Товарищи, ваш билет, товарищи, не напирайте!», но бессильно умолкли и лишь заботились об одном — чтобы самим удержаться у дверей.
Из проходов, из фойе в театральный зал ринулась плотная человеческая масса. Всем хотелось пробраться туда, где открылся занавес и на сцене появились ярко освещенные рампой артисты. Стояли так плотно и слитно, что всунуться еще одному было немыслимо. Поднялась возня и кряхтенье: люди лезли по плечам, устраивались, сидя на товарищах, упираясь руками и ногами в спины, затылки. Раздался треск сломанной скамьи. Занавес закрылся, и сызнова долго лился звон колокольчика.
Наконец зал затих. Кто-то гаркнул:
— Тише!
Артисты опять появились на сцене. Перед публикой стояли зеленые ели. Сумрачно чернели стволы лиственниц. Декорации еще не были готовы, пришлось расставить настоящие деревья. С затаенным вниманием смотрели пьесу, которую, говорят, сочинил старатель с 38-й деляны. Старатели идут на Алдан в надежде на счастье. Мечтают найти самородок с конскую голову, но его нет на Незаметном. Происходит заговор двинуться тайком на Терканду. Там-то наверняка найдут. Гул одобрения и смеха прокатывался то и дело от метких бытовых словечек. Особый восторг вызвала расторопная бабенка — мамка, ведущая роль резонера, издевающаяся над искателями самородка. Ей аплодировали непрестанно. Артисты терпеливо ждали затишья в тех позах, в которых застигла их буря криков, и снова продолжали двигаться, говорить. Несмотря на открытые окна и незаделанные вентиляционные прорезы, все обливались потом. Шепетов на передней скамье закатывался довольным смехом, оглядывался, чтобы увидеть, как смеются позади, и топал ногами. Платок в его руке был темный от пота и больше мочил, нежели вытирал лицо.
После спектакля, продираясь через толпу, он поймал за кофточку Лидию.
— Ты мамку играла?
— Если хорошо — я, а если плохо — не я.
— Здорово!
— Скоро и тебя привлечем, дорогой товарищ.
Их разделила напирающая толпа, и Лидия видела, как секретарь бесплодно пытался пробиться к ней. Она искала Мишку, чтобы поздравить и расцеловать от всего сердца. К ней присоединились Поля и несколько комсомольцев. В Лидии угадывали мамку со сцены и провожали возгласами одобрения.
— Куда он мог спрятаться? Я же его видела за кулисами. Все время там был. Сам устанавливал декорации.
Поля успокаивала:
— Ты не волнуйся, Лида, найдем. Ты и так устала. — Она забавно двигалась на носках, но из-за своего низенького роста ничего не могла видеть. Полное лицо с маленьким носиком беспомощно поднималось кверху. Вдруг крикнула: — Петя!