Алексей Михайлович позволил себе улыбнуться.
— Да, ты верно это сказал, сын — они тогда сберегли всё, что им доверили, могут и теперь сберечь, — произнес он. — Место там святое, никаких проклятий на той земле быть не может. Но… Преображенский дворец и в самом деле лучше. Не стоит тебе сейчас далеко уезжать, разговоры пойдут, особенно если ты не один поедешь, а с Симеоном.
— Государь, может, сестер старших с нами послать? — предложил я. — Евдокию или Марфу или их обеих? А ещё можно старших царевен, если они с нами будут, никто не посмеет плохое заподозрить.
— Анну с вами отправлю, — чуть жестче, чем надо, сказал царь. — Евдокию или Марфу или обеих… Думаю, можно. Что-то ещё нужно?
— Стрельцы, — робко сказал я. — Сотни хватило б.
Царь рассмеялся. Хохотал он долго, увлеченно, а закончил — как обрубил.
— Стрельцы… — эхом повторил он. — И зачем тебе стрельцы в Преображенском дворце? От чего они тебя там оберегать будут?
— Не меня, государь… вернее, не только меня, — сказал я. — Всех нас, царских детей и сродственников. Если матушка предупреждала не о хвори, а о злоумышлении людском, то стрельцы помогут и эту напасть отвратить. К ним бы ещё дьяка толкового…
Царь рассмеялся, но на этот раз это заняло у него значительно меньше времени. Я понимал, что прошу слишком многого — сотня стрельцов это по нынешним временам та сила, с которой в Преображенском и окрестностях никто сладить не сможет. А если к ним присовокупить дьяка с полномочиями, например, судьи какого-нибудь пока не существующего Преображенского приказа, то я вполне мог диктовать свою непреклонную волю всем окрестным селам и монастырям. К тому же я и сам как уже подведенный к власти царевич мог кое-что, хотя и далеко не всё.
Алексей Михайлович всё это прекрасно понимал. Но лично для него мои игры в армию были не опасны. С сотней стрельцов я бы даже до Кремля не дошел, если бы задумал недоброе, не говоря уж про какие-нибудь осады и прочие неприятности. Но он не мог понять, зачем мне такая сила и против кого я собираюсь её направить. И почему-то не хотел спрашивать у меня напрямую.
Но я решил помочь — нехорошо оставлять царя в неведении, тем более что ему за всё это платить.
— Это не только безопасности ради, государь, — признался я. — Это ещё и для моей учебы. Хочется попробовать командовать настоящими войсками… если вдруг война, мне же всё равно придется, а я даже на смотрах ни разу не был. Заодно и побываю.
Это объяснение Алексея Михайловича устроило.
— Добро, — согласился он. — Только дьяка я тебе не дам. Дам сына Трубецкого, стольника, он и у поляков пожил, и у нас успел себя проявить. Человек верный, в Киеве себя хорошо показал, в черных мыслях не уличен, и с войсками дела имел. Ему тоже будет полезно поучиться и поучить. Когда думаешь отбывать?
Это я тоже уже продумал.
— Голому собраться — только подпоясаться, государь, — я изобразил улыбку. — Я готов хоть завтра, но как твоя воля будет.
Алексей Михайлович внимательно посмотрел на меня.
— Хорошо, я дам наказ. Трубецкого ещё вызвать надо, он в поместье у отца. В Преображенский я весть пошлю, пусть готовятся тоже. Ну а как всё устроится, тогда и ты отправишься.
И повернулся ко мне спиной — не прощаясь, словно я не находился в теле его сына.
— Государь! — крикнул я в эту спину.
Царь остановился, медленно развернулся, посмотрел недовольно.
— Что?
— В Коломне стоит фрегат «Орёл», — сказал я, и он кивнул: — Я слышал, что его собираются вести в Астрахань…
— Да, это так, — подтвердил царь. — Через две седмицы отправится, флаг на нем уже поднят.
— Пусть он останется на зиму в Нижнем Новгороде, государь. Не надо ему идти в Астрахань.
Алексей Михайлович задумался.
— Видение? — спросил он.
— Нет, государь, — я чуть мотнул головой. — Предчувствие. [4]
— Хорошо, я подумаю об этом.
И всё-таки вышел, подождав, пока я справлюсь с замками.
[1] Aide toi et le ciel t’aidera — в принципе, аналог русской «на Бога надейся, а сам не плошай». В 1824-м эта поговорка стала девизом антимонархистов либерального толка, которые особого следа в истории не оставили. Вместо «Бога» использовано слово «le ciel» — небо, в одном из значений — Небеса.