Но всё упиралось в характер царя. Алексей Михайлович от Нащокина устал — у царя это случалось, периодически он отдалял одних и приближал других. Новый фаворит был известен всем, в том числе и Афанасию Лаврентьевичу — это был Артамон Сергеевич Матвеев, который был лет на двадцать моложе предшественника. Что удивительно — оба слыли западниками, оба имели примерно одинаковые взгляды на будущее, так что смысл замены этого шила на это мыло я не понимал. Матвееву, кстати, это возвышение впрок не пойдет — после смерти Алексея Михайловича он оказался в опале, вернут его к двору только в 1682 году, но приедет он как раз к стрелецкому бунту и станет одной из первых его жертв. Но свою воспитанницу Наталью Нарышкину он царю подсунуть успеет.
В целом мне нравились оба эти деятеля, но предложение Ордин-Нащокина я собирался отвергнуть. Звенигород сейчас — захолустный городишко, в котором все подходящие царевичу жилые хоромы уже пришли в негодность. А заниматься ещё и возрождением провинции мне не хотелось категорически.
Матвеев ничего не говорил, лишь усмехался задумчиво в бороду и косился на царя. Если чужая память меня не обманывала, сейчас он всеми мыслями был не здесь, а на Украине, где князь Ромодановский уже утвердил Глуховские статьи, на долю Матвеева выпала борьба с волнениям среди левобережных казаков. Работы Матвееву хватит до конца года — разобраться с различными гетманами в круговерти интересов крымского хана, османского султана и польского короля будет весьма непросто. Но он справится — и после возвращения займет место Ордин-Нащокина.
Молчал и Федор Михайлович Ртищев, который был дядькой царевича — но он сразу поддержал царя и больше ничего говорить, видимо, не желал, наблюдая, как я выкручусь из этой ситуации. Возможно, он просто верил в мои способности.
— Не стоит делить царство, Афанасий Лаврентьевич, — мягко сказал царь. — Да и Алексей не готов на цельное княжество. Поэтому и выделяем ему четыре села, пусть управляется, а мы посмотрим, что из этого выйдет. Через год снова соберемся и подведем итог его правления.
Бояре заулыбались — им нравилось, что их мнение учитывается, и что царь не просто продавливает своё ценное мнение, но и выслушивает их слова.
— И всё-таки, государь, может, послушаем, что царевич скажет? Вдруг ему по нраву придется? — Ордин-Нащокин снова приподнялся, но в центр Грановитой палаты выходить не стал — и сразу после своей недлинной речи снова бухнулся на скамью, опять задев Трубецкого.
Царь чуть наклонил голову, посмотрел на меня — и сказал:
— А действительно. Решаем его судьбу, а самого Алексея даже не спросили. Что думаешь, сын?
Насколько я понимал, всё будет, как хочет Алексей Михайлович, но формулу «царь указал и бояре приговорили» соблюдут неукоснительно. Но он прав. Я должен сказать своё не веское слово, чтобы бояре убедились в моей полной никчемности и разошлись в полном удовлетворении. Ведь всегда приятно знать, что твой начальник, пусть и будущий — настоящий дурак.
Я мысленно вздохнул, вышел в центр палаты, развернулся, поклонился царю, потом направо, налево — тут тоже были свои процедуры, как в Государственной думе моего времени. Правда, никакого ограничения по времени для выступлений не было — я, например, мог говорить хоть неделю, и эти взрослые мужи должны сидеть тут и слушать любую ахинею, которую мне угодно будет нести. Правда, я был уверен, что в этом случае в происходящее вмешается царь — превращать заседания думы в цирковое представление вовсе не в его интересах.
— Государь, — ещё один поклон. — Бояре. Спасибо, что решили выслушать меня, — и снова поклон, на этот раз общий. — Есть такой способ, чтобы научить человека плавать — бросить его на глубокое место. Выплывет — значит, так тому и быть. Не выплывет — не судьба.