Но Рига оказалась не слишком гостеприимным место — портовый город, много проезжих, а также встречных и поперечных. Супруга Дорманна умерла от скоротечной горячки, там он её и похоронил, решившись последовать совету друга. До Москвы он добрался зимой 1669 года, снял небольшой домик в Немецкой слободе и вручил свои патенты судье Рейтарского приказа князю Никите Ивановичу Одоевскому. Тот прошение принял благосклонно — на Руси сейчас ценились специалисты, знакомые с военным делом западноевропейских стран, — но предложил подождать решения царя.
Ожидание затянулось — войн действительно не планировалось, а армия мирного времени, если так можно назвать существование Русского государства в кольце врагов, много специалистов не требовала. К тому же Дорманн запрашивал четыреста рублей в год — весомая сумма для государственного бюджета, так что Одоевскому было о чем поразмышлять. Но во время ожидания пришлый голландец сделал то, чего от него Мейерс даже не ожидал — сел за игральный стол и проиграл целое состояние.
Какие-то накопления у Дорманна имелись, так что за проигрыш он расплатился, но залез в серьезные долги — около четырех тысяч рейхсталеров. Деньги для него пришлось собирать по всей слободе, многие отказывали, когда узнавали, сколько именно он задолжал, но многие давали из уважения к Мейерсу, понимая, никогда своих монет не увидят. Сам Мейерс занял другу две тысячи, но он мог себе позволить подобную благотворительность.
Про талеры я знал и в будущем, а здесь выяснил и подробности. Это был имперский «рубль» — серебряная монета весом в тридцать грамм, аналоги которой ходили по всей Европе. Алексей Михайлович пытался внедрить их на Руси — на иноземную монету наносили русское клеймо, получая ефимок, — но талер не соответствовал рублю, который был счетной единицей и оценивался в сорок или сорок два грамма серебра. Затея тогда не взлетела, хотя ефимки и сейчас попадались в обороте. [3]
Конечно, это была не катастрофа. В принципе, Дорманн мог расплатиться с кредиторами лет за десять — если, конечно, ему повезет не сложить голову в походах и вернуться домой с богатой добычей. Но царь пока его на службу не принял, а Одоевский лишь разводил руками. Мейерс подозревал, что до Кремля дошли слухи о том, что голландец оказался в долгах, и Дорманна «дожимали», надеясь, что он согласится на меньшую зарплату.
— Теперь Густав мыкается, пытаясь хоть что-то заработать… а я взял на себя заботы о его дочери, чтобы снять с него хоть эту тяжесть, — закончил свой рассказ купец. — Мы оба надеемся, что получится удачно пристроить Марту замуж, но потенциальные женихи тоже в курсе ситуации и не готовы взять на себя такие долги.
Он снова посмотрел на меня с явной надеждой, но я проигнорировал этот взгляд.
— А что тот шулер? — спросил я. — Его нельзя привлечь к ответственности, если доказать, что он играл нечестно?
— Никак нельзя, господин царевич!! — Мейерс даже непочтительно замахал руками. — Густав сам сел с ним играть, хотя его и предупреждали… хмель придает храбрости, но уничтожает осторожность. Да и уехал он… собрал деньги, купил товары и уехал. Сейчас, наверное, с выгодой распродался в Англии, там в цене пенька и сукно, все только и говорят о новой войне…
Я задумался, но никаких мыслей по поводу этой истории у меня так и не возникло. Моя наличность была более чем скромной, а если я задамся целью выкупить Густава из кабалы, то мне придется идти на поклон к царю, который меня пошлет, заодно усомнившись в рассудке наследника. Или же на это дело придется спустить — другого слова тут и не подберешь — весь годовой доход с выделенного мне удела, да ещё и где-то взять недостающее.
«Где-где, в Немецкой слободе», — ехидно прокомментировал эту идею внутренний голос.
Но на это я не был готов. Да и никто на моем месте не стал бы вмешиваться в дела, где задействованы суммы, которые выходят за мои же возможности. Но Мейерс, кажется, на что-то надеялся — наверное, на природную щедрость всех королей, царей и принцев, которые в реальности были скупы, как тот самый рыцарь.