Правда, я так и не смог определить, болен ли был царевич — моё самочувствие было прекрасным, на свежем воздухе Преображенского я вообще почти что возродился из пепла, в который рассыпался сразу после попадания в это время. В теле ничего не болело и ничего не предвещало каких-то проблем в будущем. Я всё ещё занимался назначенными себе процедурами, но уже не на ежедневной основе; мелкого Симеона вообще парили в бане лишь раз в неделю — я посчитал, что организм четырехлетнего ребенка плохо приспособлен к ежедневной прожарке мокрым паром. Но ответить на главный вопрос, который меня мучил, могло, видимо, только время.
А ещё мне внезапно понравилось общаться с Густавом Дорманном, который терпеливо ждал решения своей судьбы и охотно шел на контакт. Он рассказывал случаи из своей военной практики, я вспоминал соответствующие этим войнам строки из своих учебников — и мне, в принципе, было очень интересно понимать порядок движения солдатских масс в войнах этого времени, когда всё происходило неспешно, но иногда случалось вдруг. Да и какое-то понимание современной политики европейских стран я получал — Полоцкий мне этого дать не мог, а в думе о делах заграничных было очень условное представление.
А ещё мне наконец-то удалось пострелять и провести некий смотр своего невеликого войска.
— Ба-бах!
Я поморщился. Пищали стреляли громко, в воздухе стоял кисловатый запах сгоревшего пороха, и лишь небольшой ветер сносил белесые облачка в сторону, так что мне было хорошо видно, что попасть из этих чудовищ в цель можно было только случайно. Целью были вкопанные поодаль столбы с пучками соломы, от которых иногда отлетали целые клочья — если пули в них всё же попадали. Целиться стрельцы могли очень условно, потому что стреляли, зажмурившись, что, разумеется, сказывалось на точности самым печальным образом. К тому же не могли они и делать четыре-пять залпов в минуту, как ни старались — у них на вооружении стояли фитильные ружья, которые требовали серьезной подготовки перед выстрелом.
Кремниевые мушкеты из лавки купца Мейерса показали себя гораздо лучшим оружием — у них и скорострельность, и точность были на уровне. В какой-то момент я даже пожалел, что не купил дополнительных экземпляров, польстившись на удвоенное число пистолетов. Но Трубецкой быстро опустил меня с небес на землю — порох в России выделывали заметно хуже качеством, чем за границей, так что стрельбы с иноземным огненным припасом так и останутся на недосягаемом уровне.
Пистолеты, кстати, меня порадовали. Стреляли они, конечно, недалеко — шагов на тридцать против сотни у мушкетов, — но хотя бы иногда попадали точно в цель. Правда, при некоторых условиях; нужно было твёрдо стоять на ногах и, желательно, обеспечить себе хоть какой-нибудь упор. Эдакое оружие последнего шанса, когда враг уже почти добежал до твоего строя. Как из них должны были стрелять всадники — я не понимал, а Трубецкой толком объяснить не мог, хотя в детстве видел подобные чудеса в Польше.
В России, правда, были рейтарские — сиречь конные — полки, и служившие в них мелкопоместные дворяне имели на вооружении как раз пистолеты. Но я никогда не читал в учебниках, что эти полки палили из своего оружия на полном скаку, да и память царевича на этот счет молчала. Наверное, русская армия, как обычно, шла каким-то своим собственным путем, который отличался от пути иностранцев.
Впрочем, конницы у меня не было, одна голимая пехота. Зато имелся настоящий фальконет — пушечка с тонким стволом. Из этой пушечки мы тоже постреляли — и она тоже меня не впечатлила. Полукилограммовое ядро, конечно, улетало далеко — навскидку я оценил дальность стрельбы в четыреста шагов, но на таком расстоянии оно разве что синяк могло оставить. В реальности фальконет стрелял на те же сто шагов, а заряжала его целая футбольная команда минуты три.
В общем, я уже был не так оптимистично настроен, как раньше. Мне вообще начало казаться, что мы зря нацелились бить ватагу Разина — как бы она нас не побила. Даже после всех персидских приключений численное преимущество было на стороне казаков, а не регулярных войск русского государства.
Пушечка нам перепала щедростью Ордина-Нащокина — после беседы с Трубецким тот отчего-то решил увеличить огневую мощь моей стрелецкой сотни и выдал с Пушечного приказа этот фальконет — вместо нормальной трехфунтовой пищали, которая могла заменить знаменитые шведские полковые орудия. Но эту пушечку перевозила всего лишь четверка лошадей, так что я посчитал замену вполне адекватной и использовал фальконет для тренировки личного состава.