Да и сама идея путешествия по Русскому царству мне импонировала — хотелось посмотреть, как всё происходит на самом деле, а не в учебниках истории. Впрочем, я уже прожил в этом времени несколько месяцев и точно знал, что жизнь тут примерно такая, как и в конце XX века — за исключением деталей. Но в моих силах было сделать так, чтобы всё было чуть более похожим.
Картошку мне купец Мейерс привез — не затребованные двести пудов, конечно, но пару мешков, что обнаружились у его знакомого, смог подкинуть. Картошка эта действительно напоминала «земляные яблоки» — то есть была мелкой, зеленоватой и желания тут же отправить её на сковородку не вызывала. Но я всё же попробовал. Почистил штук двадцать клубней на кухне, удивившись толщине кожуры и изрядно переполошив дворцовую прислугу, затем сварил их в соленой воде, залил постным маслом и посыпал луком. Получилось вполне приемлемо — если, конечно, не обращаться внимания на то, что после очистки клубни размером были как крупный горох.
Трубецкой, кстати, мои кулинарные способности не оценил, хотя и отметил, что блюдо получилось съедобным. Впрочем, я решил ещё раз попробовать по осени, когда созреет мой урожай, на который я, правда, особо не надеялся.
Мы и так опоздали с посадкой — родители, которым в начале девяностых перепали стандартные шесть соток под Шатурой, сажали на своей фазенде исключительно картошку, потому что с ней и проблем меньше, и если украдут — не так жалко. Разумеется, меня тоже привлекали в качестве бесплатной рабочей силы, так что я таскался с лопатой и тяжелыми мешками по электричкам и переполненным желтым «скотовозам», вскапывал и боронил давно непаханую целину, засыпал её пеплом от сожженных веток и сажал картошку на необходимую глубину. Делали мы это на майские праздники, вместо отмененной новой властью демонстрации.
Мне пришлось заниматься картошкой уже в конце мая по нынешнему стилю — то есть фактически уже в июне, если считать по григорианскому календарю. Управляющий в Черкизово выделил мне сотку земли, прямо рядом со своей усадьбой — хотел и больше, но я отбился. Местные крестьяне под моим наблюдением всё вскопали и разрыхлили, просыпали лунки золой и смогли посадить клубни примерно так, как и положено по классике.
Самое главное, правда, начиналось уже после моего отъезда, так что пришлось назначать крайнего, то есть авторитетного наблюдателя из царской семьи. Им стала сестра Алексея Евдокия — двадцатилетняя девица, которая переносила проживание в Преображенском хуже всех, а потому отличалась почти несносным нравом. Но меня она худо-бедно слушалась, внимательно разглядывала нарисованные мною картинки с изображением картофельного куста, обещала следить, чтобы вокруг них не было сорняков — не сама, конечно, а с помощью специально обученных людей. Ну и поклялась, что раньше начала сентября никто кусты с цветами срывать не будет, как бы они не были красивы. Заодно я научил Евдокию, как проверять готовность картошки к уборке урожая — и призвал её не бояться испортить несколько кустов.
В общем, я мог надеяться, что к моему возвращению у меня будет понимание того, насколько затянется внедрение картошки в российские реалии второй трети семнадцатого века. Я рассчитывал управиться лет за десять — если, конечно, Бог даст, и я смогу выжить после неведомой хвори, которая должна отправить моё тело на тот свет.
Глава 12
Пороховой заговор
Нижний Новгород встретил нас дикой суетой на воде и какой-то посконной тишиной на высоком холме, на котором стоял Кремль. Я когда-то бывал в этом городе — он тогда ещё назывался Горьким, — но с такого ракурса мне его видеть не доводилось. Что-то похожее на мои воспоминания было, конечно — кирпичные стены, спускавшиеся к самой воде, два заметных съезда, по которым вверх и вниз тянулись вереницы телег. Вот только в самом Кремле, кажется, был застроен каждый квадратный метр — с обрыва холма смотрели бревенчатые дома и одинокий скромный дворец, который, видимо, был домом местного воеводы, князя Максима Ивановича Нащокина, какого-то дальнего родственника Ордин-Нащокина. Я об этом не подумал, а вот Трубецкой озаботился — и взял у главы Посольского приказа письмецо к местному представителю его рода.