Царское послание я отложил, сразу схватился за письма из Преображенского — сначала мне попалось более позднее, но и его я внимательно прочел и не нашел каких-то стенаний по безвременно ушедшему Симеону. Потом открыл предыдущее — и снова ни слова о каких-то смертях в царской семье.
После этого меня слегка отпустило. Конечно, была вероятность, что я спутал, например, июнь с июлем или всё дело в старом и новом стиле. Но мне представлялось, что четырехлетний ребенок не может умереть просто так — он должен перед этим серьезно болеть, за ним должны ухаживать многочисленные мамки и направленные из Кремля лекари-иностранцы. И поскольку ничего этого не происходило, то у меня самого появлялась неиллюзорная надежда на избавление от висящей надо мной угрозой смерти в этом юном теле. И мне было интересно, что именно помогло — простой отъезд из Кремля с его свинцовыми водами или же банные процедуры и питьё, от которого меня уже немного корёжило. Ответа на это у меня не имелось, поэтому я собирался в ближайшем будущем в Кремль не возвращаться и не прекращать регулярные посещения местных бань, что топились по-черному. Ну и пить побольше жидкостей — хуже от этого точно быть не должно. [1]
Лишь удовлетворив своё любопытство, я открыл письмо от Алексея Михайловича, прочитал его и надолго задумал. А потом отправился искать Трубецкого — решать такие вопросы в одиночку мне не хотелось.
— Повеления государя необходимо исполнять, — мрачно сказал князь, сворачивая свиток и возвращая его мне.
Он был прав. Русское царство этого времени покоилось на немногих китах, и одним из них было безусловное послушание царю. Сказал Алексей Михайлович — «прыгай», и народ тут же начинал прыгать до полного изумления. Иначе ничего не работало, и все нижестоящие это хорошо понимали.
Другой вопрос, что повеления царя должны были хоть в какой-то степени отражать чаяния того самого народа. Были ещё живы те, кто помнил, как возводили Романовых на московский престол, и те, кто точно знал, кем Романовы были до этого. Лучше всего были осведомлены, разумеется, бояре и князья, которые свои рода вели с давних времен и точно знали своё место в здешней табели о рангах. Но и простой люд ничего не забывал, а потому моментально поднимался, если чувствовал малейшую несправедливость — как было с медными деньгами, которые царской волей приравняли к серебру.
Полученное мной повеление царя было как из категории несправедливых: мне с Трубецким и приданными нам стрельцами и пушками предписывалось вернуться обратно в Москву. Причины в письме имелись, но расплывчатые — мол, на западных границах неспокойно, турецкий султан привел к покорности гетмана Дорошенко на правом берегу Днепра, и не ровен час — пойдет всеми силами на нашу Украину, а там до низовий Волги рукой подать. Формально это была забота о моей безопасности, так что придраться было не к чему. Для Алексея Михайловича я был старшим сыном, наследником и будущим главой государства, которому в плен к басурманам попадать никак нельзя.
На самом деле это было очень странное письмо.
— Интересно, кто именно нашептал государю эти строки… — произнес я, принимая письмо и пряча его за пояс — карманами я пока не озаботился, хотя собирался ещё в Преображенском.
— Ордин-Нащокин? — предположил Трубецкой.
— Сомневаюсь, — я покачал головой. — Хотя ему как раз наш поход и его цель против нутра были. Не хочет он беспокоить донских казаков, но прямо царю отказать не может. Да и согласился он, что старшина слишком много воли взяла и забыла, чья рука её кормит. Так что не он это. Но кто?
— Что толку гадать, царевич? Так и так придется поворачивать струги. «Орел»-то дальше пойдет, ему в Астрахань назначено.
— Нет, князь, не придется, — я улыбнулся.
— Никак хочешь сделать вид, что не получал письма? — Трубецкой хитро прищурился.
— Сделать можно, вот только вид будет кислый. Гонец письмо привез, воевода Шереметев его передал, а уж он молчать и покрывать нас ценой собственной жизни не будет, зачем ему это? И мне тоже врать так откровенно нельзя. Нет, придется писать государю всю правду.