Ерёмка чуть тронул меня за локоть, намекая, что пора бы поторопиться, и я величаво — во всяком случае, я старался сделать это именно так — кивнул и двинулся дальше, мимо Георгия, по не слишком широкой улице, ограниченной каменным зданием с одной стороны и забором с другой. Я только и мог, что мысленно задавать вопросы типа «что это» — и получать ответы. Чудов монастырь, снесенный в тридцатых вместе с Вознесенским; двор Морозовых; двор князей Черкасских, которых сейчас возглавляет некий Михаил Алегукович; церковь Благовещения, такая же небольшая, как и церковь святого Георгия, — часть Крутицкого подворья.
Ивановскую площадь я узнал сам — сейчас она была больше похожа на площадь, чем в моё время. Колокольня стояла одна, без притулившегося у неё Царь-колокола; три церковки — Николы Гостунского, Александра Невского и Черниговских чудотворцев; здание приказов — царь вроде задумал перестроить эти столетние развалюхи, но пока судьи, дьяки и подьячие теснились в этом покосившемся от времени убожестве.
Узкий проход на Соборную площадь — и знакомые мне храмы: Архангельский и Успенский. Красная лестница в Грановитую палату и старый дворец Алексея Михайловича, от которого в моё время остался только спрятанный во дворе Большого Кремлевского дворца Теремной дворец. Мы прошли через Красные ворота, перед Спасом на Бору свернули вправо и по Постельной лестнице поднялись сразу на второй этаж — или на первый по здешней нумерации; первый был подклетью и для жилья не использовался. Прошли по открытой террасе вдоль всего этажа, вошли в низкую дверь и, наконец, оказались у ещё одной двери, у которой Ерёмка отступил в сторону. Его в комнаты Симеона Полоцкого почему-то не пускали — память царевича молчала, но мне было не до этого. Да и объяснение, наверное, самое простое — сословное же общество.
— Жди здесь, — бросил я и толкнул дверь.
Она не открылась. Я чертыхнулся про себя и потянул её за тяжелую чугунную ручку.
Внутри было пусто. Большой массивный стол, заваленный бумагами и книгами — вид у всего этого был очень подходящим для архива древних актов, но я сомневался, что смог бы найти там хоть что-то из этого, хотя и не мог полностью исключать разные совпадения. Черненая доска на смешных ножках, на которой написана какая-то цифирь; рядом на чем-то вроде высокого табурета — грязная тряпка и кусок мела неправильно формы. Самого Симеона не было. На всякий случай я заглянул в следующую комнату, но и там никого не нашел.
Я подошел к доске, взял мел и провел неровную линию. Это был природный минерал, рисовал он плохо, но при известном трудолюбии пользоваться им было можно. В будущем его смешивали с чем-то — я забыл, с чем именно — и придавали форму брусочков, которые не крошились и не слишком сильно пачкали пальцы. Я положил мел на место и попробовал отряхнуть пальцы; потом всё же не выдержал и вытер их тряпкой. Получилось, но не слишком хорошо.
Я со скепсисом посмотрел на заваленный рукописными бумагами стол, за содержимое которого ученые с моей кафедры многое могли отдать. Но я подавил желание покопаться в этих залежах — рукописный церковнославянский язык не был моим коньком, я смог бы, наверное, разобрать эти каракули, но на это мне потребовалась бы уйма времени. Правда, была надежда на память царевича, который читать и писать умел на приличном уровне, а также в какой-то степени знал латинский и польский языки, которые были для меня настоящей загадкой.
Я всё-таки взял один листок, лежавший отдельно. На нём оказалась написана арифметическая задача: лошадь съедает воз сена за месяц, коза — за два месяца, овца — за три месяца. Нужно было узнать, за какое время все эти животные вместе сожрут этот воз. Я вспомнил, как много лет назад изучал на курсе математики интегралы по окружности и дифференциальные уравнения второго порядка, и хмыкнул. Такую задачу я наверняка решил, если бы учился в четвертом или пятом классе обычной школы. Но после университета с преобладанием гуманитарных наук я вынужден был признать поражение.