Именно поэтому я и решил всё списать на видение, которое якобы посетило меня, пока я молился на могиле матери. Конечно, это был прямой обман — молился не я, а царевич, я ни слова молитвы не произнес после того, как оказался в этом времени, да и Мария Ильинична не была мне матерью, но вряд ли царь сможет уличить меня во лжи. Раскрывать перед ним свою личность было бы высшей формой безумия, до которого мне было очень и очень далеко. Ну а Симеон Полоцкий должен подтвердить или опровергнуть жизнеспособность моей придумки — и местный академик не подвел.
Он странно посмотрел на меня и осенил крестным знамением — на что я с готовностью перекрестился.
— Уверен ли ты, что видел именно видение от бога, а не бесы на тебя пелену накинули?
— Мне сложно об этом судить, отче, — я потупился, изображая смущение. — Но это видение получилось слишком важным, чтобы я мог не обращать на него внимания.
Симеон пожевал губы и всё-таки спросил:
— Ты откроешь мне, что увидел, царевич?
— Не могу, отче, — с легким сожалением в голосе сказал я. — Прежде мне надо потолковать с государем. Если он даст соизволение…
Помнится, в хорошей комедии Гайдая наши современники, попав ко двору государя Иоанна Васильевича Четвертого Грозного, легко освоились в незнакомой обстановке, да и их речь все понимали без затруднений. Но я знал, что всё будет совсем иначе — и уже во время прогулки с Ерёмкой убедился, что мои подозрения вполне обоснованы.
Кремль сейчас не был закрытой территорией. Конечно, в Теремной дворец или в Спас на Бору попасть могли далеко не все, но любой желающий мог войти в эту крепость через любые из четырех ворот, посетить любой монастырь, любую церковь и любое подворье и даже наведаться в гости к кому-нибудь из бояр, если его, конечно, ждут хозяева. В Кремле имелись торговые лавки и пара харчевен, а государевы кабаки, где народ весело напивался, пополняя казну, стояли прямо за воротами. Про один из них царевич знал, да и я припомнил — знаменитый в узких кругах «Сапожок» — стоял перед Кутафьей башней, рядом с храмом Николая Чудотворца в Сапожке. Впрочем, сыну царя появляться в таких местах было неуместно.
И весь этот люд голосил — как говорили, на всю Ивановскую. Громко, никого не стесняясь, посетители излагали свои взгляды на жизнь и на собеседников, ругались или братались, радовались и огорчались. В принципе, они делали всё то же самое, что и мои современники из конца двадцатого века, только слегка вычурно. С тем, что дошло до нас в письменных источниках, конечно, общего было мало, больше это напоминало чуть измененный слог пушкинских произведений, но для меня сейчас главным было то, что тут использовали другие слова и обороты — частично забытые, частично изменившие значения. Впрочем, сейчас язык тоже был живым и подвижным, так что если не произносить длинных речей, никто никаких изменений в стилистике царевича не заметит — или даже не обратит внимания. К тому же память подсказала, что Алексей подолгу общался только с пятью людьми, и один из них — то есть его мать — был уже мертв.
Ещё одним собеседником, если так можно было его назвать, был Ерёмка, который, в принципе, знал своё место и в высокие материи не лез. Память подсказала, что Алексей знал — того расспрашивают о делах царевича, этим занимались ближние бояре царя, Федор Михайлович Ртищев и Алексей Никитич Трубецкой. Первый был главным советником Алексея Михайловича и по должности был обязан знать мысли наследника; второй возглавлял приказ Большого дворца и тоже должен был быть в курсе, что творится во вверенном его попечению хозяйстве. Впрочем, вряд ли они смогли накопать на Алексея какой-либо компромат — тот только входил в возраст, на заседаниях Боярской думы лишнего не говорил, а с Ерёмкой общался исключительно по своим мальчишечьим делам.
Другими конфидентами царевича была ещё одна пара мальчишек, которых к Алексею определили для игр и для защиты — Иван, правнук заслуженного старика-боярина Никиты Ивановича Одоевского, и ещё один Иван — сын боярина Дмитрия Алексеевича Долгорукова, знаменитого тем, что его первой женой была Ирина Ильинична Милославская, старшая сестра Марии Ильиничны. Впрочем, этот Иван был рожден четвертой женой Долгорукова, некой Прасковьей Исканской, про которую Алексей почти не знал; кажется, эта Прасковья уже умерла.