Так получилось, что в той битве погибли почти все казаки, чтобы были в золотом походе с Кривым, остался один — тот самый плюгавый Горилко, который метался в горячечном бреду после ранения и ничего рассказать не мог. Я этого казака честно осмотрел, посоветовал всё-таки не пожалеть на него водки и давать побольше малинового взвара. Правда, рана меня смутила — она была слишком воспаленной, так что на выздоровление этого хранителя тайны я посоветовал Попову не рассчитывать. Рисунок со схемой, как добраться до хутора, хранился у того же Разина — десятник его поначалу отложил в сторону, решив, что это какие-то бессмысленные каракули. Но мы вместе смогли его расшифровать и очень условно привязать к местности.
Задача получалась нерешаемой. Этот хутор стоял в серой зоне между едикульской ордой и территорией, которую почитали своей донские казаки. Постоянного населения там не было, даже соль в Бахмутской добывали набегами. Впрочем, от того места и до Бахмутской было верст сто, а уж до обжитых мест на севере и того дальше — до Белгородской засеки надо было ехать верст четыреста, а до Воронежа и того дальше. Это действительно была пустыня — ни населения, ни городов, ни сёл, только такие потайные хутора каких-то беглецов неизвестно откуда, или с России, или из Польши. Бежали туда, кстати, и из Крыма, но реже.
В общем, дешевле было покупать золото у китайцев, как и поступил в нашей истории Петр. Освоение этих земель может затянуться на многие годы и стоить столько, что никакое золото и никакое серебро не оправдает затраты. [2]
Но Попов всё равно упаковал Разина и этого Горилку, которого довезти не надеялся, погрузился на оборудованные фальконетами струги — и в сопровождении полусотни кремлевских стрельцов отбыл в Москву, на доклад к государю.
А мы с Трубецким остались встречать астраханских воевод и готовить ценности к перевозке.
Бывшего царицынского воеводу Унковского я сдал руководству Астрахани по описи — был один, один и ушел. Сам астраханский воевода князь Иван Семенович Прозоровский в Царицын решил не плыть, послал своего брата Михаила Семеновича и второго воеводу князя Семена Ивановича Львова. Встретившись со мной, они скисли, на вопросы о том, почему пропустили Разина и его казаков, отвечали уклончиво, а потому мне пришлось брать организацию местного управления на себя.
Теперь в Царицыне был новый воевода — Львов, который явно не был доволен тем, что его назначили в менее значимую крепость, чем Астрахань, где и на купцах можно было нажиться, и устроиться вполне по-человечески. Но спорить со мной он не рискнул, да и в целом за ту неделю, что мы провели вместе, показал себя знающим управленцем. Собственно, от него мне было нужно всего две вещи — наладить службу в крепости, чтобы надежно запереть переволоку от несанкционированного проникновения, и хоть как-то разобраться с пленными.
У казаков потери были серьезные, но в целом большинство из них не получило во время битвы ни царапины. Вот эти семь сотен Львов и должен был куда-то пристроить. Я вообще никакого совета ему дать не мог — просто не представлял, что с этим отрядом делать, Трубецкой выступал за каторгу в Сибири, то сбивался с мысли, когда ему задали вопрос — как эту толпу туда доставлять. В итоге Львов посоветовался с Прозоровским-младшим и принял поистине соломоново решение.
Мои сотники уже проделали какую-то работу по сортировке этого полона, так что мы знали, на ком из казаков много крови, а кто вообще весь поход махал вёслами. Вот последних выделили в отдельную группу, усадили на самые завалящие струги — и отправили вверх по Царице на Дон с наказом не возвращаться, а нести назначенную государем службу. Ну и деньжат им малость подкинули — чтобы было чем оплатить волок.
Оставшихся набралось около двух сотен. Там были и беглые стрельцы — этих Прозоровский сразу отделил, и его вид не сулил дезертирам ничего хорошего. Ну а прочие казаки как раз и отправлялись в сторону Сибири, причем через Волгу и Каму — там их должны были принять люди Строгановых и определить по заслугам. Но для этого надо было дождаться, пока из Астрахани приплывут дополнительные стрельцы, чтобы эти будущие каторжане не разбежались по дороге.
Ну а ещё я лично с Прозоровским обговорил судьбу «Орла» — и пообещал, что если по его вине флагам на мачтах этого фрегата будет нанесен хоть какой-то урон, то ему лучше самому перерезать себе горло, не дожидаясь, пока до него доберутся присланные мною люди. Он пообещал.