И на него же я свалил заботу о персах — им предстояло перезимовать в Астрахани, а уже потом отправиться по разоренным разинцами домам.
После этого мы с Трубецким и выступили в долгий поход обратно в Москву, который мне совсем не понравился. Холодные волны Волги, постоянные мели, которых не было раньше, голые, безжизненные берега… Я с удовольствием сходил на берег в крепостях, к которым мы приставали, и часто думал о том, чтобы взять коня и отправиться домой по кратчайшему пути. Правда, потом я понимал, что так оставлю князя одного наедине с Густавом Дорманном — а это могло привести к печальным последствиям.
Мне и так пришлось отбиваться от голландца, который предлагал самые разные варианты махинаций, которые теоретически могли нас озолотить — но с той же вероятности и обратить в прах всё, что мы нашли на стругах разинцев. Поэтому я просил Дорманна потерпеть до Москвы, где царские учетчики всё посмотрят, сочтут и отдадут нам нашу долю, в пределах которой мы сможем делать что угодно — хоть проигрывать в азартные игры, хоть выкидывать в Яузу. Но если мы займемся этим до Кремля, есть немалый шанс, что нас заподозрят в намерении обмануть царя — и последствия этого безумного поступка не мог предсказать даже я. Вернее, как раз я-то и не мог, а вот Трубецкой заранее тревожно потирал шею.
До ледостава на Волге мы успели дойти до Нижнего — и считали, что нам дико повезло. Там при помощи всё того же воеводы Нащокина, получившего от нас немного подарков, мы перегрузили наш груз на сани, а меня, князя и Дорманна в крытые возки — и двинулись на Москву. Получилось как бы не быстрее, чем по воде — и уже в середине ноября мы въехали в московские пределы.
В Кремль я, понятное дело, не поехал — свернул с Владимирской дороги у сельца Гиреево в сторону Черкизово в сопровождении Дорманна и под охраной оставшихся при мне пяти стремянных стрельцов уже через полчаса перебрался через замерзшую Яузу и подъехал к Преображенскому дворцу. Дорманна я отпустил — он хотел повидаться с дочерью и закрыть вопрос с долгом.
Ну а меня никто не встречал. Я поднялся по занесенному снегом крыльцу, вошел в сени — и лишь там обнаружил сразу обеих сестер Алексея и его тетку. А вот Симеона не было.
— Где брат? — спросил я.
Получилось слишком резко, но мне было плевать. Я даже пожалел, что оставил свой рупор на «Орле».
Тетка попятилась, за ней и остальные сделали пару шагов назад.
— Алёшенька, мы не хотели тебя волновать… — пискнула Евдокия.
— Где брат⁈
— Да жив он, жив, — Анна Михайловна подалась чуть вперед. — Занемог в сентябре, но сейчас уже чувствует себя хорошо… доктора его смотрели…
— Доктора⁈ Немцы⁈
Я огляделся, сделал пару шагов к лавке и тяжело бухнулся на неё. Эти курицы царского сана… я предупреждал их, чтобы если что — не вызывали никаких немецких докторов из Кремля. Я был уверен, что эти коновалы наверняка угробят мальчишку.
— Нет, Алёшенька, наши… но они ничего не делали! И мы все твои процедуры не отменяли…
Ох, господи, грехи мои тяжкие.
— Что с Симеоном? — я уперся взглядом в тетку.
— Да жив, жив, говорят же тебе! — замахала она руками. — Прихворал, но потом оправился.
«Ну слава Богу!»
Я оперся затылком о бревно сруба и вдруг понял, что мое путешествие закончено. Я опять в Преображенском, и Симеон смог выжить, хотя и болел, и я за эти месяцы ни разу не ощущал себя больным… Вот разве что прямо сейчас?
[1] Петр Первый начал выпускать золотые червонцы в 1701 году — это был аналог венецианского дуката, образцовой валюты тех лет, вес которой составлял примерно 3,5 грамма.
[2] Если что, речь о реке Нагольная — левом притоке реки Миус. Кое-где в интернете бродят указания, что там нашли золото ещё при Иване Мазепе (который в описываемое время был молодым 30-летним человеком), чем и объясняли богатство этого гетмана. Ну а разработку месторождения типа начали в СССР; там обещают 50 тонн золота и 400 тонн серебра, причем открытым способом (я своей волей установил вообще выход породы на поверхность в Донецком кряже и вымыв её ручьями). Есть что в тех краях или нет — бог весть. Ну а металл для своих червонцев Петр получал из Китая — китайцы расплачивались золотом и серебром за железо, меха и прочие товары из Сибири.
Глава 20
Дон наш
Болел я долго и, кажется, разными болезнями. Одну неделю лежал лежнем на кровати, весь горячий-горячий, и бредил. Трубецкой потом рассказывал, что в минуты просветления я требовал гнать всех немцев подальше — да так рьяно, что заехавший в Преображенский Алексей Михайлович принял это за чистую монету и едва не отправил войско разгонять Немецкие слободы. Еле убедили его, что это я так от докторов иноземных отбивался.