— Все знают, что я такая: что не хочу в покои к Императору, что хочу жить где-нибудь далеко, желательно в деревеньке, чтобы у меня был дом, сад с курами, хочу двоих сыновей: сильных, высоких и красивых. Вот представь, как видишь одного такого уверенного в себе чиновника в платье с драконом на груди — а это сын Джу Мин, той старушки, которая живёт со своим мужем душа в душу. — Искренне улыбаясь мне, Джу трогает свои вспотевшие ладони, поправляет широкий пояс на талии. — Императрице я нужна, потому что много знаю и развлекаю её.
— Как развлекаешь?
— Она... — Джу растерянно трогает шею, отводит взгляд в сторону, таится. Наклоняя голову чуть вниз, наблюдаю за тем, как она играет губами. — Ей нравится надо мной смеяться и всё.
— А тебе нравится быть обсмеянной? Ты никогда не старалась быть другой?
— Ты что, Янлин! Никогда!
— Никогда не тянется так долго — оно лишь покажет лицо настоящего странника в путях тьмы. — Ноги замёрзли, платье прилипло на спине, могу заболеть. Из окон дуло, хоть и был день, где мир освещало солнце. Птицы пели, прыгали по веткам деревьев над нашими покоями, их песни завораживали, не пугали даже, от чего хотелось улыбаться. Чих Джу вывел меня из гипноза птичьего танца, я поднялась на ноги, когда в покои прошёл евнух Гуан.
— Янлин, твоё. — Он положил на мою кровать свёрток с вещами, сложил руки за спиной, — Джу, чай пьёшь? — Недовольно сморщился он, качнув головой, — А кто будет готовить ванну для Императрицы Ю? Кто будет наливать масла? Рвать розы?
— Конечно, господин Гуан. — Кланяется Джу евнуху, подскакивая на ноги. — Я рассказывала Янлин о порядках... — Она смотрит на меня, словно просит сделать подношение, и я киваю настойчивому взгляду евнуха.
— Пусть так, но ты должна мчаться в покои Императрицы. Живо! — Он взмахивает рукой, девушка подпрыгивает на месте и тут же выбегает из комнаты. Я остаюсь стоять рядом с евнухом, рассматривающего меня. — Янлин, Янлин... красива.
— Благодарю. — Недоверчиво, слегка опускаю голову для поклона.
— Но не будь со всеми такой учтительной. — Хмыкает евнух, — На чеку быть — с собой жить.
— Понимаю правила, господин Гуан. — Улыбка коснулась моих облизанных губ и евнух выпрямил плечи, довольно кивая.
— Благородная... сразу видно — госпожа. Госпожой росла и растёшь до сих пор, Янлин. Оставайся такой же, дороже выйдешь.
— Женщина не товар, господин Гуан. — Зыбко, холодно, как лёд под ногами звучит мой голос, когда я произнесла это и надменно глянула на него. Евнуха коснулась ухмылка, он подошёл ко мне, встал вплотную ко мне, дыша полной грудью.
— Верно говоришь, Янлин. Только вот... теперь ты товар, не стоит зазнаваться и показывать «манеры», здесь все равны перед Императором и его наследниками, будешь строить из себя умную госпожу — сразу пустят к воинам в покои. Хочешь этого? — Евнух злобно глянул в мои глаза, совсем не напуганные, холодные. — Вижу, что нет. Тогда будь умной, выполняй прихоти, которые будут тебе поступать.
— Насколько грязными будут?
— Это решать уже не мне, Янлин, а самому Императору.
— Прахом быть не желаю.
— Тогда стань любимицей Императрицы и будешь не прахом.
— Заманиваете? Хотите указать на себя? — Лицо евнуха Гуана вытянулось довольно, он кивнул, также стоя напротив и сложа руки за спиной. — Так помогите мне, евнух, я заплачу.
— Тю... — Он хихикает, — Всё золотишко у тебя отобрано, Янлин, ты не свободная теперь госпожа Ван. Подкупать вздумала?
«Жукастый, хитрый евнух, у которого от мужского остался только голос».
— Нет, господин, — наклоняю легко голову вниз, — подружиться хочу.
— Дружить? — Он удивлённо вскидывает брови, улыбается, отходит от меня, — Я подумаю, за просто так не буду. Иди, — он тыкает пальцем на свёрток с одеждой. — умойся и бегом к Императрице. Она хочет тебя... — говорит мне склизко, он снова улыбается, будто Императрице угодно меня съесть, — научить как не опаздывать!
Гуан выходит из комнаты, громко сдвинув створку дверей, чтобы они захлопнулись. Я выдыхаю, падая на пол, ударяясь коленками. Ушиблась, но не так больно, как внутри от того, что я теперь в змеиной яме. Глаза прикрылись, ладони больно шлёпнулись об пол, садня от неприятного удара. Хотелось плакать от потери свободы, от потери себя и от того, что я переживаю за сестру и за друга Канга, которого отправила для помощи. Он не отказал, у него есть монеты, золото, перевести сестру в другую провинцию для него — одна рисинка из всего мешка: он может сказать, что это его дочь, сестра, ученица для малого, но я... меня бы одну с сестрой из провинции даже не выпустили.