Николя Дево чувствовал, что с течением времени теряет уважение к себе, деградирует как личность. Французская армия сражалась не просто с армией противника, а со всем испанским народом, вставшим на защиту своей страны. Поэтому в военных столкновениях гибли не только солдаты, избравшие своим ремеслом военное дело, но и невинные люди, мирные жители, мужчины, женщины, дети, так или иначе втянутые в конфликт.
Эта война явилась откровением для Николя, навсегда лишившим покоя его душу. Его больше не вводила в заблуждение провозглашенная Бонапартом цель этой военной кампании: закрыть на португальском побережье последние европейские порты, куда еще заходили британские торговые корабли, и тем самым замкнуть блокаду. Николя отлично понимал, что Император стремится завоевать всю Испанию. И хотя он до сих пор признавал, что Франция обязана Бонапарту своим возрожденным величием, все его былое уважение к этому выдающемуся полководцу и государственному деятелю растаяло, как дым. Теперь Николя считал Наполеона человеком, отравленным жаждой власти, готовым ради собственной славы и расширения границ Империи пожертвовать интересами целых народов. Принципы свободы, равенства и братства были опорочены тем самым человеком, который однажды провозгласил их перед лицом всего мира.
Однако Николя держал свои мысли при себе. Если бы он открыто высказал их, то тем самым поставил бы под сомнение свою преданность национальным интересам, а этого ни в коем случае нельзя было делать. Николя решил до конца оставаться верным присяге, пусть даже ему придется ради этого погибнуть в одном из сражений. С выражением суровой решимости на лице, давно лишенный каких-либо иллюзий, он скакал сейчас назад к своему бивуаку по улице разрушенной и сожженной деревушки.
Этим утром Габриэль почувствовала сильные боли в спине. После полудня того же дня Эмиль получил записку, извещавшую, что у его жены начались схватки, и он сразу же отправился в город, исполненный тревоги за жену и уверенный, что она будет благодарна ему за приезд и поддержку в таком нелегком для каждой женщины испытании.
Эмиль не ожидал, что при виде ее страдальческих глаз и жалкой попытки улыбнуться ему, когда он подошел к ее постели, его охватит чувство беспомощности. Он ничего не мог сделать для того, чтобы облепить страдания жены. Атмосфера комнаты, где лежала роженица, угнетала его. Хотя Элен была, как всегда, приветлива с ним, повитуха проявляла к Эмилю неприязнь, недовольная тем, что он приехал так некстати и теперь только путается под ногами. Она привязала к столбам, поддерживавшим полог у изножия кровати, кусок старого, но чистого полотна, завязанного узлами. Все это сильно смахивало на подготовку к каким-то средневековым пыткам. Габриэль заметила на лице мужа выражение ужаса.
— Это для меня — когда боль станет нестерпимой, я буду цепляться за них и тянуть на себя, — объяснила она дрогнувшим голосом, чувствуя, что начинается приступ боли. Однако Эмилю показалось, что жена уже на пределе своих сил, и он начал утешать ее ласковыми словами, пока Элен, наконец, не похлопала его по плечу.
— Думаю, что тебе все же лучше уйти отсюда, — заявила она, стараясь не обидеть его.
Эмиль почувствовал огромное облегчение, получив возможность уйти, однако он не знал, как убить время. Сначала он бесцельно бродил по дому, разглядывая без малейшего интереса старинные портреты и пейзажи и вздрагивая каждый раз, когда до него доносились крики Габриэль. Анри и Ивон тем временем отправились на званый ужин. Ивон была роскошно одета, в ее волосах и на шее сверкали драгоценные каменья. Они смеялись и весело переговаривались, спускаясь вниз по лестнице. Эмиль упрекнул их про себя в черствости и жестокосердии: как можно было относиться с таким равнодушием к тому, что происходило в доме! Элен, вышедшая из комнаты, в которой лежала Габриэль, за каким-то делом, заметила, что Эмиль сидит в соседней гостиной, обхватив голову руками, как будто каждый крик жены причиняет ему нестерпимую боль. Она остановилась на пороге.