Среди клиентов и заказчиков, посетивших контору за время болезни Эмиля, была лишь одна женщина, мадам Хуанвиль. Эта вдова, дама средних лет, владела четырьмя ткацкими станками и решила напрямую закупать шелк-сырец для своего маленького производства, а затем самостоятельно торговать тканями на рынке, отказавшись от посредничества коммерсантов.
— Мне приятно вести с вами дела, мадам Вальмон, — призналась эта дама после того, как были оговорены цена и срок поставок. — Я сожалею, конечно, что ваш муж болен, но вы являетесь живым, свидетельством того, что мы, женщины, обладаем деловой хваткой:
— Я с удовольствием посетила бы вашу мастерскую. Вы не возражаете, если я как-нибудь заеду к вам, когда буду в Лионе?
— Я буду счастлива видеть вас у себя. Я нанимаю к себе только женщин, таких же, как я, которые сами зарабатывают себе на жизнь, оставшись вдовами или будучи обманутыми и покинутыми своими мужьями.
Поговорив с мадам Хуанвиль, Габриэль многое открыла для себя, она узнала, чего стоит женщине конкурировать с мужчинами в деловом мире. Габриэль было легко со своей клиенткой, потому что обе они разговаривали на одном языке, понимая друг друга с полуслова. С мужчинами-клиентами ей приходилось намного труднее, поскольку она вынуждена была каждый раз убеждать их в своей компетентности и мириться с их досадой по поводу того, что дела с ними ведет женщина. Клиенты подчас прибегали к различным тактическим уловкам, не останавливаясь ни перед лестью, ни перед скрытыми угрозами или даже оскорбительными намеками, причем многих из них Габриэль знала как деловых партнеров своего отца. Однако каждый клиент, имевший с ней дело, рано или поздно приходил к заключению, что все уловки тщетны и провести Габриэль не удастся.
Со дня званого ужина прошел месяц, и вот коконы, оставленные для разведения шелкопрядов, начали проявлять признаки жизни. Габриэль, находившаяся в это время в одном из сараев фермы, своими глазами видела появление на свет первых мотыльков. Они казались влажными и были темных оттенков, хотя вскоре их крылышки должны были побелеть и стать кремового цвета. Мотыльки без устали порхали по сараю, как будто в них проснулась неистовая жажда полета, движения. Элен, подошедшая в эту минуту к Габриэль, увидела, что ее подруга исполнена радостным волнением. Габриэль бросила на нее торжествующий взгляд.
— Все вдет так, как надо. Сразу же, как только их крылышки подсохнут, они начнут спариваться.
— А разве они не могут улететь отсюда? — с опаской спросила Элен, взглянув на деревянные ставни с большими щелями, которые прикрывали незастекленные окна. — Те прекрасные мотыльки, которые порхают в вашем зимнем садике, все время пытаются вылететь наружу.
Габриэль покачала головой.
— Этих крошечных мотыльков разводили в закрытых помещениях в течение многих столетий, поэтому у них отсутствует стремление к свободному полету, да и сил у них маловато.
Когда рабочие приступили к наматыванию шелковых нитей в шелкомотальной мастерской, Габриэль привела туда Элен. В помещении было очень жарко и душно. Здесь работали женщины, некоторые из них сидели у металлических чанов, стоявших на кирпичах на огне, разведенном под ними. Дети подбрасывали дрова в огонь, чтобы в чанах постоянно кипела вода. От коконов, опущенных в кипящую воду, начинали отходить шелковые нити, раскручиваясь понемногу. Габриэль невольно вспомнила кокон, упавший в чашку с горячим чаем китайской императрицы. Женщины ловкими уверенными движениями вылавливали концы нитей небольшими палочками и каждую из них закрепляли на рамы, которые находились рядом, а затем медленно и осторожно поворачивали рукоять и начинали неторопливо наматывать нить, давая ей возможность высохнуть в горячем воздухе прежде, чем она окажется на раме. Вся комната, таким образом, была затянута белыми нитями, словно паутиной.