Габриэль хотела нанять кучером именно Гастона еще и потому, что полностью полагалась на него. Она не собиралась раньше времени посвящать Эмиля в свои планы, но предвидела, что в скором будущем ей придется работать допоздна в конторе фирмы, стараясь выкроить хоть денек на неделе для того, чтобы приехать домой и побыть с мужем. В таком случае ей предстоят ночные поездки из Лиона в загородную усадьбу, сопряженные с опасностью разбойного нападения — на дорогах в эти трудные времена было неспокойно. Такой человек, как Гастон, казался ей в подобных обстоятельствах просто незаменимым. Во время путешествия в Булонь они с Элен останавливались на ночь на постоялых дворах, находясь в пути только в светлое время суток. Но и тогда их сопровождали два кучера Эмиля. Теперь же Габриэль хотела иметь в качестве слуги своего надежного человека.
— Неужели ты больше не желаешь считаться со мной? — с горечью спросил Эмиль.
— Ты знаешь, что это не так, — возразила она. — Я затеяла все это с одной-единственной целью — чтобы почаще наведываться домой, к тебе.
Ее слова не произвели на него никакого впечатления, он вновь замкнулся и помрачнел. Габриэль знала, что он чувствовал себя сейчас глубоко уязвленным. И все же, когда жена отправилась покупать новых лошадей, Эмиль взялся сопровождать ее и выбрал самых лучших. Гастону сшили новую одежду — большой темно-синий плащ с капюшоном на холодное время года. А на весну и лето ему приготовили более легкий костюм, состоявший из жилета в черно-белую полоску и синего сюртука с начищенными до блеска медными пуговицами. Хотя большинство городских кучеров предпочитали носить старинные треуголки или новомодные цилиндры, Гастон завел себе черную шляпу с широкими полями, которые были загнуты спереди и пристегнуты к тулье военной кокардой того полка, в котором он служил. Гастон считал, что подобная мера предосторожности никогда не помешает — пусть разбойники с большой дороги видят, что они имеют дело с бывшим солдатом. Кроме того, эта шляпа придавала ему лихой вид и позволяла с легкостью завоевывать женские сердца.
Сразу, как только Дом Рошей перешел в руки Габриэль, она решила непременно выбрать время и съездить к своим ткачам. Семьи многих из них она знала с детства. Но были среди ткачей и такие, которые за долгое время работы на Доминика, накопили в душе множество обид на семейство Рошей и поэтому испытывали к Габриэль враждебные чувства. С этими людьми Габриэль постаралась наладить отношения.
По ее мнению, в течение последних лет работавшие на Дом Рошей ткацкие станки выпускали слишком традиционную продукцию. Это был шелк высокого качества с обычным рисунком — такие ткани продавали в розницу в магазинах Парижа и других крупных городов по всей Франции, их закупали оптом портные и обойщики для своих мастерских. Габриэль вовсе не намеревалась снимать этот ходовой товар с производства, но вместе со своим молодым художником она не теряла надежды привлечь к своему шелку внимание «Мобилье Империаль». Это был основанный в Париже комитет, пользующийся большим авторитетом среди шелкопромышленников и обладающий широкими возможностями. Через него шли заказы на самые изысканные ткани для обивки стен, мебели, на драпировки и портьеры, на покрывала для кресел и диванов, а также для каминных экранов и пуфиков, — все это было необходимо для убранства восстанавливаемых во Франции знаменитых дворцов. «Мобилье Империаль» стал по существу преемником «Гард-Мёбль», созданного еще в середине семнадцатого века Людовиком ХIV комитета, благодаря заботам которого были с должным великолепием обставлены королевские дворцы и резиденции. Габриэль не сомневалась, что чудесные эскизы Марселя привлекут к себе внимание «Мобилье Империаль», и она заранее подобрала образцы тканей, изготовленных по этим эскизам. Было решено, что в Париж их доставит Анри.
Именно Анри принес Габриэль новость, которую она, не отдавая себе в этом отчета, с нетерпением ждала. Брат и сестра просматривали готовые образцы тканей, когда Анри неожиданно сказал:
— Дево снова вернулся в Лион. Я слышал, на этот раз он собирается навсегда поселиться здесь. Сейчас он набирает ткачей для работы в своей мастерской и, по всей видимости, в недалеком будущем вновь откроет свое производство.
Габриэль замерла, держа в руках образец парчи с роскошным узором — на лазоревом фоне были изображены белые чайки, широко раскинувшие в полете крылья. У нее промелькнула мысль, что теперь при виде этого узора у нее каждый раз будет замирать сердце, как замерло сейчас. Габриэль на понимала, что с ней происходит — ведь прошло так много времени, а она при одном лишь упоминании имени Николя теряет самообладание.