К зданию мастерской стекались в этот час десятки ткачей и работниц. Они входили в прихожую и, обмениваясь между собой приветствиями, вешали свои шали, шляпы и сюртуки на специально оборудованные вешалки. Мужчины предпочитали работать в рубахах свободного покроя, надетых навыпуск. Некоторые ткачи находились уже на своих рабочих местах и налаживали станки. Для Габриэль самым непривычным в новых станках был издаваемый ими странный звук, который ей пришлось слышать лишь однажды, в тот день, когда месье Жаккард демонстрировал свое изобретение в Лионе. Новый ткацкий станок имел свой собственный голос, непохожий на знакомый Габриэль с детства голос старого ручного ткацкого станка.
Вместе с Гортензией Габриэль вошла в помещение, где стояли ткацкие станки, и чуть не замерла от изумления, пораженная их необычным видом. Но за рабочими, занимавшими свои места, внимательно следил мастер, и Габриэль не хотела привлекать к себе его внимания. Она взяла мотки пряжи ярко-желтого цвета и уселась рядом с Гортензией за свое рабочее место, принявшись за намотку нитей на бобину; пряжа, тонкая и блестящая, была похожа на пряди волос, почти невесомые нити обладали прочностью и эластичностью, присущей шелку и облегчающей его обработку на всех стадиях текстильного производства. Готовые бобины мотальщицы устанавливали на большую круглую подставку, называвшуюся рамой для катушек — оттуда, по мере необходимости, ткачи брали их и вставляли в челноки. Габриэль, умевшая в юности мотать нитки, за последние годы утратила сноровку и хотя вскоре ее руки сами вспомнили необходимые движения, скорость ее работы оставляла желать много лучшего. Втянувшись постепенно в работу, она начала исподтишка разглядывать помещение мастерской и работавших в нем людей.
Высота потолка в этой мастерской была в свое время самой обычной, но при реконструкции потолок разобрали, оставив только основные потолочные балки, поддерживающие все строение. Теперь здесь вполне можно было разместить высокие станки Жаккарда. Кроме того, в мастерскую проникало больше света — дополнительным источником которого стали окна верхнего этажа. В помещении стало больше воздуха, что было немаловажно для ткачей, очень чувствительных к сквознякам и никогда не открывавших окон — ни зимой, ни летом. Кроме простуды, они боялись также уличной грязи и пыли, залетавшей в окна и грозившей испортить легкий маркий шелк. Да и сами рабочие в большинстве своем были болезненными людьми со слабыми легкими и больными суставами, причиной их хронических недугов являлся тяжелый труд на станках старого типа.
К первому помещению мастерской примыкало второе, смежное, тоже уставленное новыми станками — Габриэль прикинула и решила, что их было не меньше семидесяти — и разделенное, как и то, где она работала, на отсеки. Перегородки были очень низкими, похожими на стойла в конюшне, что не мешало проникновению в отсеки света, падавшего из окон. Во втором помещении тоже был разобран потолок.
— Что вы делаете! — зашептала вдруг Гортензия, наклонившись к Габриэль и пытаясь схватить ее за руку. — Вы же испортили бобину!
Габриэль с ужасом заметила, что она намотала слишком много шелка на бобину — непростительная оплошность! — и теперь ей надо было смотать нитки назад. Быстро исправив положение, она обрезала ножницами нить и бросила готовую бобину в корзину, стоявшую у ее ног. Позже, когда корзина наполнится, к ней подойдет один из маленьких мальчиков, выполнявших в мастерской несложные работы, чтобы забрать бобины и установить их на раму для катушек. Конечно, такой труд не шел ни в какое сравнение с тяжелым трудом, которым занимались дети в мастерских, оборудованных станками старого образца. Габриэль не могла также не порадоваться, видя, что ткачи стоят за новыми станками в полный рост, а не садят, сгорбив сутулые спины. Ткачи мастерской Дево, по крайней мере, никогда больше не узнают, что такое изматывающая боль в спине, от которой подчас мутится разум и наступает паралич.