Габриэль была очень интересна реакция Николя, и она внимательно следила за выражением его лица. Сначала он прищурился, как бы оценивая то, что увидел, а затем его глаза радостно заискрились, и Габриэль поняла, что ее витрины произвели на него самое выгодное впечатление.
— Теперь моя очередь поздравлять вас, — произнес он, поворачиваясь к ней. — Его глаза смеялись, и Габриэль тоже не удержалась и широко улыбнулась ему в ответ. Оба поняли, что произошло, и не скрывали своего удовлетворения. Те, кто знал о вражде двух семей, пожалуй, решат, что она вспыхнула с новой силой, потому что образцы Дома Рошей странным образом, подобно образцам мастерской Дево, тоже были выполнены в одной цветовой гамме, это обстоятельство в глазах окружающих подчеркивало их непримиримое соперничество. Что касается Габриэль и Николя, то они еще раз убедились в родстве своих душ. Они и не подозревали, что за ними в этот момент наблюдал Эмиль. Он вошел в зал, чтобы пожелать жене успеха перед самым открытием выставки, и замер на пороге.
Эмиль слишком хорошо знал Габриэль, и поэтому его поразила сама манера, с которой жена вела, разговор с Николя Дево. Казалось, она говорила с ним не только посредством слов, но и неуловимыми движениями тела — легким жестом руки, чуть заметным наклоном головы. Все свидетельствовало о том, что этот мужчина исключительно ей интересен и занимает все ее мысли — во всяком случае, в данный момент. Когда же Дево что-то сказал и оба они дружно рассмеялись, сердце Эмиля сжалось от боли. Этот смех слишком многое говорил о взаимоотношениях молодых людей, об их чувствах. Когда зазвенел колокольчик, извещавший всех участников об открытии выставки для широкой публики, Дево попрощался с Габриэль, и они расстались, все еще улыбаясь друг другу. Причем лицо жены хранило выражение какой-то таинственной печали. Эмиль повернулся и пошел назад в зал, где выставлялись образцы его пряжи. Он так и не смог собраться с духом и подойти к жене в этот момент.
Габриэль же вновь окинула пристальным взглядом свои витрины, она постаралась взглянуть на экспонаты глазами Николя. Искрящиеся, переливающиеся и блестящие шелка, казалось, излучали свет. В центре ее экспозиции висел образец насыщенного фиолетового цвета с изображением золотых орлов в полете, с глазами, мерцающими, как драгоценные каменья, и отчетливо выписанным, словно тонкой кисточкой, оперением. Такая ткань годилась для отделки парадных помещений. Вокруг этого образца расположились, словно волны бушующего океана вокруг островка, роскошные шелка различных оттенков — начиная от гелиотропового и заканчивая лиловым. Создавалось впечатление, будто орлы летели над волнующимся морем, серебристая пена которого принимала причудливые очертания разных узоров, оттененных алыми и розоватыми всполохами. Эффект был просто поразительным.
Анри, который уже закончил изучение прейскуранта, поднял голову и вопросительно взглянул на приближающуюся к нему сестру.
— Ну и что ты думаешь о представленных на выставке экспонатах?
— Я думаю, что наиболее серьезную конкуренцию на сегодняшний день нам может составить лишь один господин Дево.
Анри обиженно засопел. Это была первая большая текстильная выставки в Лионе за последние несколько лет. Последняя, сравнимая с нынешней по масштабу, проходила в 1789 году, незадолго до того, когда вся Франция была объята пожаром Революции и на Лион обрушились неисчислимые беды. Уже тогда шелк Дево зарекомендовал себя с лучшей стороны, доказав свою конкурентоспособность. Луи Дево получил специальный приз за представленное на выставке шелковое золотистое покрывало, которое предназначалось для Марии Антуанетты, однако судьба распорядилась по-своему, и события приняли трагический оборот. Впрочем, именно в последнем обстоятельстве Анри находил утешение — он злорадствовал по поводу того, что отмеченному наградой выставки шелку так и не суждено было отразиться в зеркалах Версаля.
— Ты сама будешь виновата, если Дево переманит наших заказчиков к себе. Если бы ты вовремя послушалась меня, этого бы не случилось, — и Анри бросил презрительный взгляд на витрину Дома Рощей. Орлы! Но клиенты предпочитают голубей, райских птиц или, в крайнем случае павлинов, однако никак не имперских орлов, которым нечего было делать в гостиной добропорядочного буржуа средней руки. Изображение орлов — этого символа могущества Древнего Рима — ввел в обиход Император, пытавшийся возродить имперские традиции в стране. Анри, конечно, ничего не имел против такого рода атрибутики — но все хорошо на своем месте. Его недовольство сестрой не мешало ему быть горячим сторонником Бонапарта с того самого момента, когда корсиканец продемонстрировал свою страсть к роскоши. Однако Анри не мог примириться с тем, что его сестра, отдавая предпочтение некоммерческим узорам, значительно уменьшает их шансы получить заказы.