Альберт Алексеевич заглянул ему в глаза.
— Я не молчу, я воплю, но никто не слышит…
— Во-первых, «воплю» нельзя говорить — вульгарно. — Хрустов недоверчиво обрадовался возможности поучать. — Лучше — вопию. Во-вторых, вы что — муравей, никто вас не слышит? Сократ что говорил?
— Что? — серьезно спросил Васильев и достал записную книжечку с карандашиком. — Я запишу.
Лева смутился.
— Спичек дайте… — Он закурил и затосковал, как школьник. Человек с длинным прямым носом, кажется, издевался над ним. Хрустов хотел бы немедленно уйти, но он не рассчитался с официанткой. — Би-ирюзовы… вы мои колечики…
— Лев Николаевич, бросьте, вы же не пьяный… — заметил Васильев. — Вы сказали очень много справедливого про нашу стройку…
— Что я сказал? — испугался Хрустов. — Я ничего не говорил.
— Говорили. Вы всегда говорите только правду?
— Ничего я не говорил! — Лева озирался по сторонам. Но в нем не мог не победить бойцовский характер. Хрустов вызывающе вскинул бороденку. — Ну и что?! А вам-то какое дело? Тоже, небось, уезжаете? Как эти? — Он кивнул на парней за соседним столиком. — Угадал?
Альберт Алексеевич покачал головой.
— Послушайте… — Он понизил голос. — А что бы вы сделали, если бы к вам в эти трудные дни обратился за помощью… сам начальник стройки Васильев?
О, самонадеянный, наивный, хвастливый Хрустов! Даже и теперь он не узнал Васильева! Единственный случай в жизни, за который ему мучительно стыдно. Нет, есть еще два-три случая, но этот — несомненно останется занозой в душе.
— Васильев?! Ха-ха-а! Обратится! — язвительно ожил Хрустов. — Он — железный монстр. На фиг ему Хрустов, сварщик и трепло.
— А вот представьте, — сосед по столу значительно помолчал и вытащил удостоверение. — Посмотрите. Васильев.
Хрустов, выпятив нижнюю губу, небрежно глянул на красные «корочки».
— Знаем мы, как эти ксивы делаются! Вы художник?
— Вот так вам и бичи не поверили… — хмурясь, пробормотал Васильев, жалея, что вызвался на откровенность. Оглянулся — официантка как сквозь землю провалилась. — Увы, все мы любим шутить. Юмор удлиняет жизнь. Хи-хи.
Хрустов снисходительно кивнул, подозревая в нем авантюриста, и обернулся к соседнему столику, где парень в полушубке и подросток в красной тесной курточке сумрачно пили вино.
— Уматываете? — с презрением спросил Хрустов. — Как крысы с корабля?
Парень деревенского вида, скуластый, как бурят, одна бровь выше другой, медленно кивнул.
— Брось, Бойцов, выпьем, — отозвался его спутник.
— Эх, Бойцов, Бойцов, — начал снова наглеть Хрустов, щурясь и раскачиваясь на стуле. — Тоже мне — Бойцов! Заработки упали? Бросаешь нашу ударно-комсомольскую?! Да-а, деньги уже не те, что были вначале… как шарфами заматывались! Небось, на новую стройку? Где еще меньше людей, и никто пока ни за что не отвечает, и идет золотой дождь? Нуте-с? Понимаю.
Бойцов тяжело вздохнул, опустил голову, почесал затылок. Парень в куртке толкнул его в бок: не обращай внимания. Но Бойцов, видимо, страдал.
— Верно он говорит… Только я не из-за денег. Он давеча хорошо про этих… мещан.
— Здесь бессеребреники! — ожесточенно вскинулся Хрустов. — Я в первой бригаде работаю, слыхал? Мы включили в свою бригаду Саньку Матросова, который дзот своей грудью… За Саньку — лишний час каждую неделю. Что час перед вечностью?! Конечно… — Хрустов, как бы отягощенный государственными заботами, нахмурился, покивал, выдержал длинную паузу. — Есть трудности, есть… В общаге не всегда горячая вода… но когда-нибудь! — вдруг истерично закричал он, вставая. — Когда-нибудь! Мы вспомним эти годы! Как самые счастливые! Наши палатки! Наши костры! Уезжайте! Со свистом!
Бойцов, оправдываясь, пробормотал:
— Мне там квартиру обещают… я маму привезу.
— И хорошо! — мгновенно подладился Хрустов. «Чего я кричу на него? — подумал он. — Еще даст по морде? Мое-то какое дело?» — Может, и хватит, дешевой романтики, — продолжал Хрустов. — Хватит бараков. На дворе — последняя треть столетья. Только грустно мне… грустно… Что Гегель-то говорил? Эх, вы-ы, говорил Гегель. Шучу. Мы — последнее поколение романтиков, белые могикане.
— Точно! — вяло восхитился Бойцов. — Здорово это ты.
— Спонтанные наши дружеские излияния — как громоотвод для очистки совести, векторы наших устремлений неопределенны, как ножки у таракана, во все стороны. Равнодействующая равна нулю.
— Во дает! — Бойцов посмотрел на своего приятеля. — А, Вовка?
Вовка пренебрежительно засмеялся.
— Трепач! Ты ему, Леша, фокус покажи, он такого сроду не видел.