Дышать тяжело… На сколько же времени хватит воздуха?
Вот он снова у себя в кабинете. Положил фонарик на стол. Развернул тетрадь на последней странице, посмотрел дату: «30 сентября», взял карандаш, положил его снова аккуратно на место, на бронзовую подставку чернильного прибора. Что можно сейчас написать? Кто это прочитает? Впрочем, — мелькнула мысль, — тетрадь с записями найдут. Наверное, когда-нибудь поднимут его подводный дом. Эти записи очень понадобятся тому, кто станет его восстанавливать. Здесь указаны все недостатки конструкции. Можно, не задумываясь, отдать всю свою жизнь только затем, чтобы на один день притти в институт и сказать: «Дорогие друзья, вот здесь ошибки, здесь я не додумал, здесь я не учел. Надо их исправить, и тогда подводный дом станет тем, чем он должен быть». «Пусть эта тетрадь хоть в какой-то мере этому поможет», подумал он и встал с места. Ее обязательно найдут. Его тоже. Что при нем останется? Он осмотрел все карманы своего костюма, выбросил ненужные записки, застрявшие в уголках трамвайные билеты, пригласительный билет на праздник в институте.
Словно невзначай, мелькнуло лицо Мариам, ее обеспокоенный взгляд. Последний вечер у парапета набережной…
Он хочет написать последние слова. Но как это сделать? Ему показалось невероятным, что он сам, собственной рукой расписывается в своем бессилии. Как будто он сам добровольно прощается с жизнью. Она недаром прожита. И если погиб его подводный дом и он сам скоро задохнется в этой стальной коробке, то все-таки останется «золотое дно», открытое инженером Васильевым и его друзьями. Скоро с пловучих островов опустятся вниз гибкие трубы, высасывая нефть из морских недр.
«Что написать в последней записке?» думал капитан подводного дома.
Он скользнул рукой по столу, чтобы найти карандаш. Неожиданно нащупал пластмассовую коробочку. Откуда она здесь? Поднес ее к свету. Оказывается, это диктофон Синицкого. Васильев случайно повернул рычажок. Послышалось легкое жужжание, затем шипение.
«Итак, продолжаю свой дневник, — узнал он голос Синицкого. Из крохотного репродуктора, почти без искажений, слышны слова из дневника студента. — Теперь мне кажется, что я узнал Васильева. Что мне в нем особенно нравится?..»
Из-за спины инженера просунулась чья-то рука. Она потянулась к аппарату.
Нет, это ему только кажется. Может быть, это конец? Галлюцинации?
Рука спокойно повернула рычажок. Диктофон замолчал.
Васильев схватил фонарик и вскочил с кресла. В дрожащем, мигающем свете, словно на экране старого кино, он увидел растроганное улыбающееся лицо практиканта.
Васильев зажмурился, затем снова открыл глаза.
— Простите, пожалуйста, — робко проговорил Синицкий. — Я бы не хотел, чтобы вы слушали дальше…
— Как вы сюда попали? — уже не помня себя от изумления, закричал Васильев. — Вы же были в цистерне?
— Нет. Нури завернул люк и отправил вверх только мою шляпу. Я вылез из шара раньше, потом постучал. Чуть было в шлюзе не застрял.
— Зачем вы остались? — негодовал Васильев. — Уж не думаете ли вы, что мне доставит удовольствие смотреть на вас, как вы будете задыхаться?
— Что вы, Александр Петрович, я не хотел этого, — стараясь казаться бодрым, возразил Синицкий, машинально вынимая гребенку из бокового кармана.
Руки его дрожали от волнения; он с удивлением взглянул на гребенку, хотел было положить ее обратно, но смущенно улыбнулся и стал быстро причесываться. Ему казалось, что это занятие поможет ему скрыть свое волнение. Он вдвоем с Васильевым… Неужели инженер опять будет упорствовать?
— Александр Петрович, шары еще остались, — умоляюще прошептал юноша. — Я прошу вас…
Васильев молчал. Он задумчиво смотрел на студента.
«Теперь уж ничего не поделаешь. Этот любопытный паренек остался вместе со мной, — с чувством горечи и вместе с тем невольной теплоты подумал инженер. — Мальчуган оказался хитрецом. Он обошел даже Нури, хотя тот всегда говорил, что человек, который его обманет, дня не проживет… Сколько времени этот юноша может прожить без воздуха? Как назвать его поступок? «Комсомолец Синицкий остался в подводном доме ради спасения конструктора Васильева». Так бы можно было написать об этом. Но что это? Подвиг? Не таким мы привыкли представлять его. Подвиг рождается в огне сражений, в дыму пожаров. Мы видели его в светлых образах людей, отдавших жизнь за счастье родины…»