Стараясь не разлить ни одной капли драгоценной влаги, он приподнял голову товарища и приблизил стаканчик к его губам…
Синицкий долго не мог понять, что с ним произошло. Он вспомнил, что потерял сознание. А сейчас? Где он? Кто это? Что за человек приподнял ему голову и держит перед ним блестящий стаканчик? Все его тело болело. Он то закрывал, то открывал глаза, силился что-то рассмотреть вокруг себя. Кто же это перед ним?
Словно из тумана, выплыло знакомое лицо капитана подводного дома. «Ну, значит, жив!» обрадовался Синицкий, но все-таки для большей уверенности спросил:
— Это вы, Александр Петрович?
Он сказал это так тихо, что Васильев его не слышал. Но, увидев, что Синицкий смотрит на него вполне сознательно и даже пытается улыбнуться, инженер облегченно вздохнул:
— Ну, наконец-то! Как вы напугали меня, Синицкий!
Глава тридцать вторая
ТУМАН НАД КАСПИЕМ
Капризно и беспокойно Каспийское море. Редко, очень редко выпадают штилевые дни. В такой день летчику, привыкшему к своей коротенькой получасовой трассе Баку — Красноводск, хочется спуститься пониже, пролететь над самой водой и, высунувшись за борт кабины, посмотреть на отражение своего самолета в зеркальной воде. Такие дни надо отмечать красным в календаре, как праздничные, если бы только знать, когда они будут. Впрочем, и в такой день часто к вечеру подует ветерок, сначала робкий, неуверенный, а затем через час разбушуется во-всю, и тот же летчик, уже на обратном пути, стиснув зубы, с тревогой сжимает ручку управления и старается забраться повыше.
Бывают и другие причуды у Каспия. По утрам он иногда кутается в теплую шубу. Густой белый туман накрывает его.
Летом и даже ранней осенью такие капризы бывают редко.
Но надо же было случиться, что именно в начале октября, когда происходили все описываемые здесь события, вот уже несколько дней Каспий был окутан туманом! Летчиков это не беспокоит: они идут над морем слепым полетом, включают автопилот и полукомпас. Дорога насквозь просвечивается невидимыми лучами радиомаяков. Путь безопасен, идешь как по рельсам. Но вот искать пропавший шар в тумане нелегко! Как его увидишь? Он такой же белый, как и туманная пелена.
Туман опустился и над островом. Инженер смотрел на тусклое солнце, которое казалось электрической лампочкой, просвечивающей сквозь толстый слой пара, как в бане. Это сравнение подчеркивалось тем, что в воздухе действительно было жарко, как будто бы остров находился под тропиками.
Васильев приподнялся, расправил плечи, потянулся и вдруг почувствовал, что жизнь… она, собственно говоря, продолжается. Несмотря ни на что — ни на этот туман, при котором невозможны поиски, ни на то, что он не знает, как достать хоть какую-нибудь пищу на этих голых камнях. Нет, несмотря ни на что, они будут жить!
Надо осмотреть свой остров. Неизвестно, сколько им придется здесь существовать.
Васильев обогнул скалистую гряду и вышел на берег. Здесь тянулась узкая песчаная полоса, как барьером отгороженная скалистым частоколом от остальной части острова. Песок казался снежно-белым, над ним повис такой же светлый туман. Невольно представилась простая русская картина. Зимний морозный день. Кругом все бело. Сугробы под ногами. Он идет далеко-далеко в поле по еле заметной тропинке. И кажется Васильеву, что нет впереди никакого моря, все скрыл белый туман. Перед ним расстилается широкое бескрайное поле. Когда он его теперь увидит?
Васильев остановился у берега. Дальше дороги нет. Волны шуршали под ногами.
Он шел по берегу у самой воды и искал ракушки. Их не было.
К вечеру Синицкий чувствовал себя уже достаточно хорошо, если не считать неприятного ощущения в желудке, появившегося в результате двухдневного голодания. Но это, конечно, пустяки. Самое главное — он жив!
Когда он попытался выразить свою благодарность Васильеву, тот с грубоватой иронией заметил:
— Но ведь и вы, Синицкий, остались в подводном доме не из-за любопытства. Так что перестанем считаться. Нам сейчас не до сентиментальностей.
Юноша смотрел влюбленными глазами на инженера, спасшего ему жизнь. Свет, воздух, твердая земля! Что еще нужно счастливому узнику, вырвавшемуся из подводной тюрьмы!
Синицкому казалось, что в мире уже не осталось ничего страшного. Разве можно сравнить мелкие неприятности пребывания на отрезанной от берега груде камней с тем, что было несколько часов назад?! И, конечно, если он, Синицкий, не растерялся в подводном доме, то здесь… Смешно даже подумать! Он готов сидеть на этой бородавке, вылезшей из-под воды, хоть целую неделю.