— Так, слушай меня, — сказал я быстро, принимая решение. — Идём за них. Там, наверное, не так людно.
Мы обошли ряд кабинок сзади. Зрелище и запах были ещё более отвратительными, но здесь хотя бы было чуть меньше людей. Повсюду виднелись тёмные влажные пятна и кучки.
— Я сейчас отвернусь, а ты быстро делай свои дела, — скомандовал я, становясь так, чтобы загородить её от случайных прохожих. — Я буду стоять на страже.
Оля кивнула. Лицо было бледным и несчастным. Я отвернулся, глядя на толпу. Я чувствовал себя униженным и злым. Униженным за неё, за то, что моей женщине, учительнице, интеллигентному человеку, приходится справлять нужду в такой грязи, как какому-то дикому животному. И злым на организаторов, которые содрали с нас кучу денег и не смогли обеспечить даже минимальных человеческих условий. Я слышал, как за спиной шуршит одежда, потом тихое журчание. Я вглядывался в лица людей, готовый в любой момент рявкнуть на любого, кто посмеет посмотреть в нашу сторону. Через минуту Оля тронула меня за плечо.
— Всё. Пойдём отсюда. Скорее.
Она почти бежала, и я едва поспевал за ней. Когда мы отошли на безопасное расстояние, она остановилась и достала из рюкзачка влажные салфетки, яростно вытирая руки.
— Никогда, — сказала она глухим голосом, не глядя на меня. — Слышишь, Лёша? Никогда больше мы на такие мероприятия не поедем.
Я молча кивнул, понимая, что мечта о «дне музыки и свободы» окончательно разбилась о суровую, вонючую реальность.
Я старался не смотреть особо по сторонам, но взгляд сам выхватывал детали этого апокалипсиса. Две девушки, совершенно голые, с размазанной по лицу косметикой, хохоча, плескали друг на друга остатками пива из стакана. Их не смущали ни тысячи глаз, ни общая антисанитария. Я невольно засмотрелся на их молодые, упругие тела, но тут же почувствовал, как супруга взяла меня за подбородок и жёстко повернула мою голову.
— Не туда смотришь, — процедила она, недовольно скривив губы.
Я виновато кашлянул.
— Я… Я просто…
В паре метров от нас, прямо на тропе, лежала мёртвая собака. Небольшая, дворняжистого вида, с обрывком поводка на шее. Её живот вздулся, а над открытой пастью кружился тот же плотный рой мух. Люди просто обходили её, морщась, но никому и в голову не приходило убрать труп.
— Господи, какая гадость, — прошептала Оля, отворачиваясь. — Лёша, здесь так душно и грязно, я не могу…
— Терпи, родная, — приобнял я её за плечи. — Нам тут, к счастью, не ночевать. Ещё несколько часов, посмотрим «Волков» и поедем. Представь, как ночью вернёмся домой, в душ, а потом ляжем под сплит-систему…
Она кивнула, но я видел, что её энтузиазм заметно поубавился.
Мусор был повсюду. Он хрустел под ногами, как осенние листья. Пластиковые бутылки, смятые стаканы, обрывки упаковок от чипсов, раздавленные остатки еды, использованные влажные салфетки и даже предметы женской гигиены. Это было не «Золотое Поле», а гигантская свалка.
Состояние публики соответствовало обстановке. Пьяных и обдолбанных было не счесть. Кто-то спал, свернувшись калачиком прямо в собственной блевотине. Кто-то брёл, шатаясь и натыкаясь на других, с абсолютно пустыми глазами. Наше внимание привлёк парень, лет двадцати, который лежал навзничь прямо на солнцепёке. Его тощее тело было покрыто потом и пылью. На лице застыла блаженная, идиотская улыбка, а из уголка рта на землю тянулась ниточка слюны. Он был в отключке. Никто не обращал на него внимания. Мне стало страшно при мысли, что с ним будет через час-другой на этом пекле. Его кожа просто сгорит. А может, он и не проснётся вовсе. А главное, нигде не было видно врачей или полиции.
Наконец, мы пробились ближе к одной из сцен. Судя по рёву толпы и тяжёлым гитарным риффам, это была главная. Протиснуться к самому началу не было никакой возможности, там стояла плотная, колышущаяся стена из человеческих тел. Но и отсюда, метров со ста, было отлично видно и слышно. Со всех сторон кричали фанаты, вскидывали вверх «козу», трясли волосами и тёрлись друг о друга мокрыми, скользкими телами.
На сцене рубилась группа «Терновник». Четверо суровых, бородатых мужиков в чёрных джинсах и майках. Их хриплый, надрывный блюз-рок идеально ложился на окружающую действительность. Вокалист, сжимая в руке микрофонную стойку, выл:
— Пыль дорог на зубах скрипит, как песок!
Солнце в череп стучит, как судьбы молоток!
Брат, скажи, где здесь правда, а где здесь обман?