Вместо чистой воды, лишь солёный туман!
Толпа взревела и подхватила припев, превратив его в единый, отчаянный вопль:
— СО-ЛЁ-НЫЙ ТУ-МА-А-АН!
Оля, кажется, забыла про грязь и вонь. Её глаза снова заблестели. Она допила последние капли из своей бутылки, смяла её и, прыгая на месте в такт музыке, принялась подпевать вместе со всеми.
Я встал сзади, прижимая её к себе, обхватив руками за талию. Так я хоть как-то мог защитить её от хаотично дёргающихся со всех сторон тел. Моя майка мгновенно промокла от её пота и моего собственного. Голова начала гудеть от палящего солнца. Тени не было совсем. Ни клочка. Только бескрайнее, выжженное поле, забитое людьми, и огромное, безжалостное белое солнце над головой.
— Лёш, пить хочется, — прошептала Оля минут через двадцать, не отрывая взгляда от сцены.
Её голос был хриплым.
— Терпи, родная, — прошептал я ей в самое ухо, стараясь перекричать музыку. — У нас осталась последняя бутылка. На обратную дорогу.
Она кивнула, но я видел, как она сглотнула. Её первоначальный восторг от музыки боролся с физическим изнеможением.
На сцене музыканты «Терновника» тоже находились на пределе. Их волосы и одежда промокли насквозь, но они продолжали играть с яростной, отчаянной энергией. Вокалист схватил бутылку воды со стойки усилителя, облил себе голову и сделал всего один глоток, после чего швырнул остатки в толпу. Десятки рук взметнулись вверх, пытаясь поймать драгоценную пластиковую ёмкость. Это было похоже на ритуальное жертвоприношение божеству жажды.
— Спасибо, «Золотое Поле»! — прохрипел он в микрофон, когда отзвучал последний аккорд. — Вы — лучшие! Вы — самые стойкие! Дальше для вас будут играть наши друзья, «Вереск», а потом… потом те, кого вы все ждёте! «Степные Волки»! Держитесь!
Толпа взревела с новой силой. Музыканты поклонились и ушли со сцены. Началась техническая пауза. На огромных экранах по бокам от сцены замелькала реклама всё тех же спонсоров: пиво, вода, агрохолдинг.
Пауза оказалась страшнее самой музыки. Рёв гитар хоть как-то отвлекал, а теперь мы остались наедине с жарой, духотой и гулом многотысячной толпы. Оля обернулась ко мне. Её лицо было красным, под глазами залегли тени.
— Лёш, я не знаю, выдержу ли я ещё четыре часа до «Волков». У меня голова кружится.
— Садись прямо на землю, — сказал я, снимая с плеча рюкзак. — Сядь на него. Отдохни немного.
Она послушно опустилась на землю, прямо в пыль, поджав под себя ноги. Я сел рядом, чувствуя, как горит земля даже через плотную ткань бриджей.
— Может, ну их, этих «Волков»? — спросил я тихо, хотя знал, как сильно она хотела их увидеть. — Поедем домой? В душ, под сплит…
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах боролись желание и мучение.
— Нет, — наконец сказала она упрямо. — Я дотерплю. Я столько мечтала об этом. Мы уже здесь, мы прошли через весь этот ад. Я должна их увидеть. Просто… Просто дай мне ещё глоток воды. Один. Маленький.
Я вздохнул. Наш неприкосновенный запас. Но я не мог ей отказать. Я достал последнюю, третью бутылку. Протянул ей. Она сделала крошечный глоточек, с трудом проглотила и с виноватым видом вернула бутылку мне.
Я закрутил крышку и убрал бутылку обратно. Мы сидели на раскалённой земле посреди гигантской, потной, пьяной и уставшей толпы, в ожидании чуда, в ожидании «Степных Волков», которые должны были сделать всё это не зря. И я смотрел на свою жену, на её упрямый профиль, и понимал, что готов терпеть эту жару, эту вонь и эту грязь, сколько потребуется. Просто чтобы увидеть, как её лицо снова озарится той самой детской, счастливой улыбкой, когда на сцену выйдут её кумиры. Если, конечно, мы оба до этого момента не свалимся от обезвоживания и теплового удара.
Время текло, плавясь в раскалённом воздухе. На сцене сменяли друг друга группы, каждая из которых выкладывалась на полную, словно пытаясь своей энергией разогнать знойное марево. После суровых мужиков из «Терновника» на подмостки выпорхнула «Алёнушка», и её мощный, чистый голос на время заставил забыть об окружающей грязи. Потом певицу сменил психоделический, тягучий рок «Макова Цвета», погрузивший толпу в странный, липкий транс.
Музыканты почти не двигались, стоя на сцене, как призрачные фигуры в клубах фиолетового дыма. Их музыка была похожа на медленный яд. Она просачивалась под кожу, замедляла пульс и заставляла веки тяжелеть. Солист что-то бормотал в микрофон, но слов было не разобрать, они тонули в густом, обволакивающем звуке гитарных риффов.