— Чувствуешь? — прошептала Оля мне на ухо, прижавшись всем телом. — Они как будто саундтрек к сну играют.
— К кошмару, скорее, — пробормотал я в ответ, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. — Мне кажется, если закрыть глаза, можно увидеть что-то нехорошее.
— А ты не бойся.
Она взяла мою руку и положила себе на талию.
— Просто плыви по течению. Музыка — это вода. Она тебя вынесет. Смотри.
Супруга указала подбородком на парня неподалёку. Он стоял с закрытыми глазами, раскинув руки, и медленно покачивался, словно водоросль. На его лице блуждала блаженная улыбка. Вокруг него было несколько таких же «уплывших». Они создавали островки спокойствия в этом бурлящем человеческом море.
— Они понимают, — тихо сказала Оля. — Они не сопротивляются.
Я вздохнул и притянул её поближе. Может, она и была права. Может, стоило просто отключить мозг и позволить этому тягучему звуку унести меня. Я закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли разноцветные пятна, сливаясь и распадаясь под гитарные переборы. На мгновение я почти поверил, что всё хорошо.
Оля, казалось, была в своей стихии. Она забыла и про вонь, и про мусор, и про мёртвую собаку. Она прыгала, вскидывала руки, подпевала знакомым песням вместе с десятками тысяч таких же, как она. Её волосы, влажные от пота, прилипли ко лбу и щекам. Зелёные глаза горели восторгом, а на лице сияла абсолютно счастливая улыбка. Глядя на неё, я и сам на какое-то время отвлекался от духоты и чувства тревоги.
Эта тревога была неясной, но постоянной, как низкий гул трансформаторной будки. Она родилась ещё на въезде, когда я увидел переполненные мусорные баки и безразличные лица охраны. Она окрепла при виде мёртвой собаки, которую никто не спешил убирать. И сейчас она нарастала с каждой минутой, питаясь этим зноем, этой грязью, этой неестественной скученностью тел.
Я наклонился к Оле, перекрикивая затихающую музыку предыдущей группы.
— Может, отойдём назад? Туда, где посвободнее? Выпьем воды нормально.
Она посмотрела на меня, и её сияющее лицо на секунду омрачилось.
— Зачем? Мы же только пробились! Здесь самый лучший звук!
— Оль, здесь дышать нечем. Я боюсь, мы просто сваримся заживо до вечера.
— Не сваримся! — звонко рассмеялась жена и провела ладонью по моей мокрой щеке. — Ты просто слишком много думаешь. Расслабься! Смотри, сейчас будут «Волки»! Мы ждали этого весь год! Весь год, понимаешь?
Она поцеловала меня, быстро, со вкусом пыли и счастья. И в этот момент я понял, что никуда мы не уйдём. Её восторг был слишком заразителен, слишком чист. Я не мог его разрушить. Я просто кивнул, обнял её за плечи и стал ждать вместе с ней, пытаясь игнорировать тихий голос внутри, который шептал, что ничем хорошим это не кончится.
Но к трём часам дня солнце превратилось в безжалостного палача. Оно стояло почти в зените, и его лучи впивались в кожу, как раскалённые иглы. Воздух стал плотным, тяжёлым, в нём не хватало кислорода.
Люди вокруг нас изменились. Ушла эйфория, осталась только тупая, изматывающая борьба за выживание. Лица стали серыми, покрытыми испариной и пылью. Движения замедлились, стали вязкими. Кто-то сидел прямо на вытоптанной земле, уронив голову на колени. Кто-то, наоборот, становился агрессивным. Я видел, как два парня едва не подрались из-за бутылки с водой, которую один уронил, а другой попытался поднять. Их разняли соседи, но в воздухе повисло злое напряжение.
— Воды, — прохрипела Оля, прислонившись ко мне.
Её восторг окончательно испарился, уступив место усталости. Зелёные глаза потускнели.
— У тебя осталась?
Я потряс почти пустую пластиковую бутылку. На дне плескался один-единственный глоток тёплой, пахнущей пластиком жидкости.
— Последний. Пей.
— А ты?
— Я потерплю, — соврал я.
В горле стоял ком, а язык прилип к нёбу.
Она с благодарностью взяла бутылку, сделала крошечный глоток и протянула её обратно.
— Пополам.
Я допил остаток. Это не помогло. Солнце продолжало выжигать из нас жизнь, превращая огромное поле в гигантскую духовку, набитую десятками тысяч измученных тел. Казалось, ещё немного, и эта огромная, перегретая масса людей просто взорвётся от накопленной усталости и злости. Мы все были натянуты, как струна. И ждали того, кто на ней сыграет.