Ээт громко ответил:
— Если они явились не во имя Зевса, почему их корабль украшает голова Овна?
— Спроси вестника, — сказала она, — меня-то зачем спрашивать?
У Эхиона нашлось готовое объяснение: голова Овна была украшением и символом на кораблях миниев в течение многих поколений, задолго до установления новой Олимпийской веры. Почему Ээт считает, будто она дурной знак? Он добавил:
— Среди главнейших целей нашего плавания есть и такая — предложить тебе от имени нынешних правителей Асопии и Эфиры полное возмещение за жестокую смерть твоего племянника Сизифа, которая явилась изначальной причиной бесчисленных бедствий в двойном царстве. — Мир не знал более ловкого лжеца, чем Эхион. Его отец Гермес лгал с колыбели, или так повествуют поэты Аркадии.
Ээт выдержал паузу и воззрился на Эхиона, который, спокойно и не дрогнув, встретил его сердитый взгляд, как и подобает вдохновенному вестнику. Наконец Ээт уступил. Он опустил глаза и сказал:
— Сообщи своему капитану Ясону, что я благодарен ему за спасение четверых сыновей Фрикса, моих внуков, что он может без страха ступить на берег и что я жду, когда он в точности передаст мне послание, доверенное ему правителями Асопии и Эпиры, а также другие послания, какие ему угодно, только пусть ни слова не говорится о Золотом Руне Лафистийского Зевса.
Эхион рассмеялся. Он сказал:
— Не раздувай пламя из старых углей, Твое Величество, первым называя древнюю реликвию, само имя которой (и я рад тебе об этом сообщить) давным-давно позабыли все в Греции, кроме вестников и поэтов, обязанность которых — помнить все.
К этому времени Ясон и остальные аргонавты сошли с корабля и восходили по двое по широким каменным ступеням, которые вели с Царского Мола к городским воротам. Ээт удалил Медею, не желая, чтобы на нее глазели путники-греки и встал, готовый учтиво приветствовать Ясона. Но Медея не спешила уйти. Там, где извилистая тропа поворачивала у грушевого дерева, она обернулась. Опершись о балюстраду, она взглянула на Ясона, шагавшего с юношеским достоинством не слишком медленно, но и не слишком быстро, вверх по лестнице, на три шага впереди своих спутников.
На нем не было его темно-синего плаща, расшитого рассказом о Руне, ибо это оказалось бы неблагоразумно; он надел белый плащ, вышитый лемносской царицей Гипсипилой, на котором красовались всевозможные цветы и плоды — ее главный дар любви. На голове у него был широкополый золотой шлем, подаренный ему царем мариандинов Ликом, украшенный гребнем из черного конского волоса, а в руке он держал то самое перевитое лентой копье, которое пронзило царя Кизика. Никогда в жизни не видела Медея светловолосого мужчину, ибо отец ее был уже лыс и белобород, когда женился на ее матери, а поскольку сама она была светловолоса, сердце ее внезапно согрело то, что она увидела себе подобного, пару, достойную себя. Вышло так, как если бы за грушевым деревом, покрытым уже молодыми плодами, затаился Бог Любви, воспетый Аталантой; это он, Эрот, прижал зарубкой к тетиве колючую стрелу и, натянув тетиву во всю силу, пустил стрелу ей в сердце, только тетива прозвенела. Ибо дыхание у нее перехватило, а разум затуманило удивлением. Затем она медленно повернулась и снова пошла своей дорогой, не оглядываясь назад.
Ээт, хотя и довольный спасением своих внуков, был не рад их внезапному возвращению. Он позволил им отплыть в Грецию главным образом потому, что желал, чтобы их не было в стране, когда албанский царь Стир явится просить руки Медеи. Их единственная сестра Нэера была неразлучной подругой Медеи; и Ээт рассчитывал, что, если Медея окажется недовольна браком, она доверит Нэере свое горе, а Нэера ему все перескажет. Четверо братьев, которые пользовались большим почетом у колхской знати, естественно, стали бы возражать против союза с албанцами. Однажды албанцы помешали им преследовать тигра, охотясь на которого они зашли в албанские владения, и нанесли им непростительные оскорбления. Они сделали бы все возможное, чтобы отложить или отменить этот брак. Теперь все четверо неожиданно вернулись, а Ээт догадывался, что в молчании Медеи таится глубокое отвращение к Стиру. Торопясь предотвратить беду, он решил снова отправить их прочь на «Арго» и как можно скорее; а сам решил приказать Медее воздержаться от любых жалоб касательно ее замужества Нэере или кому угодно еще. Он вспомнил, что, к счастью, Нэеры во дворце нет и что до полудня она не вернется; она была жрицей Кавказской Богини Девы, и в ту ночь под ее руководством справлялся праздник Новолуния.