Он скрыл свою озабоченность от внуков, заключив каждого поочередно в пылкие объятия и предложив руку дружбы Эвфему, который был орудием их спасения. С Ясоном он повел себя приветливо и сказал ему:
— Вести из Эфиры, мой господин, могут подождать, пока мы не насытимся и не напьемся. У меня нет сомнений, что вам выпало плавание столь же опасное и утомительное, сколь и долгое.
Ясон учтиво кивнул, но не понял, какие вести имеет в виду Ээт. Когда аргонавты последовали за Ээтом в город, оставив Мелампа и Анкея Маленького охранять корабль, Эхион объяснил Ясону вполголоса, какую выдумку насчет Эфиры некий бог — а кто же еще это мог быть, кроме Гермеса? — неожиданно вложил ему в уста, он предупредил Ясона, что любые упоминания аргонавтами Золотого Руна полностью запрещены.
— Очень хорошо, — сказал Ясон, — коли ты выдумал это, вдохновленный своим божественным отцом, нечестиво было бы этим не воспользоваться. Немедленно вернись на «Арго» и предупреди Мелампа и Анкея, чтобы не болтали. А я тем временем перескажу твои слова всем остальным. Какое счастье, что Геркулеса с нами больше нет: он выболтал бы правду, прежде чем мы на полпути поднялись по склону.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ Ясон говорит с Медеей
Аргонавтов вымыли теплой водой и насухо вытерли теплыми полотенцами дворцовые служительницы, большей частью — рабыни-черкешенки поразительной красоты. С венками на умащенных головах, в ласкающих кожу чистых полотняных рубахах они вскоре возлегли на ложа в царском пиршественном чертоге, где их ждала великолепная трапеза. Перед ними поставили много незнакомых блюд, которые они с удовольствием попробовали, из чистой вежливости не спрашивая, из чего это приготовлено, несмотря даже на то, что кое-что могло им быть ритуально запрещено и вызвало бы судороги в желудке или смерть. Но никому ничто не причинило вреда. Бут пришел в ужас, когда слуги навалили ему на тарелку жареные тельца молодых пчел. Он застонал при этом зрелище, и слезы хлынули из его глаз. Идас посмеялся над горестями Бута и, чтобы доставить удовольствие хозяевам, набил себе рот этим новым кушаньем, обильно посыпанным солью, и потребовал еще.
Ясон и элдский царь Авгий были приглашены за царский стол, установленный за помосте в восточном конце зала. Там их представили четверым смуглолицым и курчавым вельможам — царским государственным советникам. Фронт, сын Фрикса, служил переводчиком, ибо ни один из вельмож не понимал по-гречески, а Ээт, чтобы убаюкать любые подозрения, которые могло возбудить нежданное появление аргонавтов, говорил только по-колхски. Беседа велась в официальном и сдержанном тоне, Ясон и Авгий описывали незначительные происшествия, случившиеся во время плавания, но не сообщали ничего важного. Ээт, который надел золотую, украшенную изумрудами диадему и парадное платье, изображал полное безразличие к греческим делам. Он задал только один вопрос, касавшийся земель за Черным морем: как они прорвались к Геллеспонту, миновав троянские сторожевые корабли.
Ясон небрежно ответил, что троянцы были, несомненно, предупреждены Триединой Богиней, которая почитается ими как Кибела, что корабль миниев должен пройти через пролив по божественному делу. В любом случае, как он сказал, они пропустили «Арго», даже не окликнув его. Царь в ответ неудовлетворенно хмыкнул. Однако, когда Авгий упомянул вскользь фессалийских торговцев, которые сели на корабль в Синопе, Ээт, договор которого с троянцами запрещал ему непосредственно торговать с Синопом, стал слушать с нескрываемым интересом. Он крикнул в зал, чтобы Автолик подошел и сел с ним рядом, а когда тот явился, угостил его лакомствами со своего собственного подноса, как очень важную персону. Автолик отвечал на вопросы царя откровенно и любезно (ибо с торговлей он уже покончил), и перечислил цены, выраженные в золотом песке, какими они были на последней ежегодной ярмарке в Синопе. Он испытывал злорадное удовольствие, наблюдая за лицом царя, поскольку ясно было, что троянский царь Лаомедонт дал своему союзнику совершенно неверный отчет о делах на ярмарке.
В этот момент единственный брат Медеи Апсирт, юноша с кошачьей походкой и откровенно таврическими чертами лица, вошел, вернувшись с охоты. Он приветствовал отца почтительно и, как показалось Ясону, с нежностью, и молча сел к столу. По отношению к Ясону и двум другим грекам он вел себя отстраненно и недружелюбно.