Вскоре змей медленно уполз обратно к кипарису, обвил его, и Медея снова ему запела. Ясон заметил, что теперь змей, раскачиваясь, больше не попадает в такт музыке, а медленно движется. Голова его падала все ниже и ниже: ибо перья петуха были обрызганы наркотическим соком высокого, с раздвоенным стеблем кавказского крокуса шафранового цвета, корень которого красен, как свежее мясо, и который известен теперь как цветок Прометея. Медея срезала этот корень, когда луна была полной, и положила его, чтобы пустил сок, в раковину из Каспия с тремя витками.
Затем она сняла с груди ветвь можжевельника и стала медленно помахивать ею перед глазами змея, описывая священную восьмерку. Змей расслабился, он свисал с ветвей, и голова его раскачивалась, словно у мертвого, рядом с раскачивающейся головой Овна.
— О, возлюбленный Ясон, — сказала Медея то ли смеясь то ли плача. — Теперь подойди и возьми свою награду. Вот нож.
Ясон взобрался на кипарис, обвитый огромными кольцами одурманенного змея, холодными, как смерть, на ощупь. Он перерезал кожаные ремешки, которыми было привязано к дереву Руно за четыре ноги, схватил его за хвост и начал снова спускаться. Он невольно гримасничал, как если бы осушил рог кислого вина, и все же, когда он снова стоял на каменных плитах, слава его деяния согрела ему желудок и заставила лицо вспыхнуть. Руно было удивительно тяжелым из-за огромных забитых рогов и золотой каймы. Ясон обвязал его вокруг себя под одеянием. Затем Медея снова вручила ему корзину, и он последовал за ней.
Они вновь пересекли двор Бога Войны, не оглядываясь. Часовые с бычьими головами отворили ворота, чтобы их выпустить и низко им поклонились. Они благополучно зашагали по кипарисовой аллее к городу. Медея шла впереди, не говоря ни слова. Ясону хотелось бежать, но шаг Медеи был медленным, словно она погрузилась в раздумья.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Бегство из Эа
Когда Ясон и Медея снова оказались в виду Эа, Ясон испустил клич, о котором заранее было договорено — унылый вой магнезийского Леопарда, который заставил лаять всех домашних собак в городе. То был сигнал сыновьям Фрикса начать кровавую диверсию, под прикрытием которой «Арго» мог бы спокойно отплыть прочь. Они пробежали по дворцу, каждый — через отдельное крыло, вопя одновременно, так что крик этот отдавался эхом в каждом коридоре:
— О, негодяи! О, о! Месть святотатцам!
Ээт вскочил со своего высокого ложа, полуодетый и напуганный, чтобы спросить, что случилось, и тут вбежал Фронт и сказал:
— Увы, Твое Величество! Грязный албанин, твой предполагаемый зять, осквернил и твой дворец. Он кастрировал и запряг в насмешку в двойное ярмо священных быков, дар твоих союзников-тавров. Но это следовало ожидать от питающегося вшами дикаря, для которого Бык — символ всяческих зол.
Весть о святотатстве, словно огонь, распространилась по дворцу, и таврийка Идия, камнеокая мать Медеи поспешно послала своего сына Апсирта за жрецом Быков из святилища Бога Войны. Вскоре они примчались по аллее целой оравой, и сама Идия отворила Северные ворота, чтобы их впустить. Не говоря ни слова, они побежали во дворец, размахивая секирами, под жуткий рев бычьих рогов, вертевшихся на длинных шнурах. Затем завязался бой между таврами и албанцами, и тщетно Ээт пытался разнять обе стороны. Тавры высадили вскоре своими секирами крепкие двери внутренних покоев и, увидев своих покалеченных и оскорбленных богов, возбудились и рванулись мстить. Секиры их взлетали и падали, словно цепы, пока сын Стира, обрушившись на них с галереи вместе со своими албанскими копейщиками, с боем не вытеснил их из зала.
Битва то разгоралась, то гасла, и трупы громоздились друг на друге в дверных проемах и коридорах; а аргонавты под командованием Анкея Большого выскользнули украдкой через неохраняемые ворота — те самые, в которые впустили тавров, и, обойдя город, никем не замеченные спустились к реке.
Аргус и Навплий пришвартовали «Арго» в узкой заводи в тени тополиной рощи. В том самом месте, где сошел на берег Фрикс поколение назад, когда привез украденное Руно Ээту. Ясон и Медея были уже на борту, когда Анкей со своим отрядом поспешно взошел на корабль, и все было готово к бегству. Они торопливо заняли места, натыкаясь друг на друга в темноте, ибо луну закрывали не только облака, но и листва тополей; затем некоторые, взяв шесты, начали отталкиваться. Но Линкей, пересчитав всех по головам, вскричал яростным шепотом: