Пиршество продолжалось весь день дружно и весело и могло бы затянуться на всю ночь, если бы, когда начала сгущаться тьма, снаружи не послышалась какая-то продолжительная суматоха и в зал не вбежал слуга с тревожной вестью. В гавань вошел флот из восьми чужеземных боевых галер, судя по виду — эфиопы; воины высадились с оружием в руках, построились в несколько ровных колонн и теперь приближаются ко дворцу. Алкиной ничуть не взволновался, потому что, как он сказал Ясону, которого уговорил продолжать пир: «Я никогда не причинял эфиопам вреда, насколько мне известно, и они слывут народом, справедливым и мирным». Но Ясон вспотел от страха: он догадался, что флот колхов снова настиг его и что главного адмирала Араса нелегко будет провести во второй раз.
Арас вошел сам вместо вестника, будучи единственным колхом, который говорил по-гречески. Он не щеголял красноречием, но говорил сжато и просто, как подобает адмиралу:
— Твое Величество, я — Арас, главный адмирал флота колхов. Три месяца назад я отплыл из Эа на реке Фасис, которая расположена примерно в двух тысячах миль к востоку отсюда. Моим владыкой тридцать лет был грек царь Ээт. Теперь он предательски убит своими же соотечественниками.
— Убит?! — вскричал Алкиной. — О, господин мой, мне горестно об этом слышать! Мы с ним вместе росли в Эфире. — Он вопрошающе повернулся к Ясону, который ничего не сказал, а лишь ответил безмятежным взглядом; а затем — к Медее, которая начала молча плакать.
— Мои высокочтимые гости, — сказал Алкиной, — не упомянули о печальном событии, хотя и сами только что прибыли из Колхиды; вне сомнений, Ээт умер вскоре после их отбытия из Эа?
— Четыре часа спустя, — ответил Арас. — Мой властелин скончался от раны, которую один из них нанес дротиком, и я прибыл, чтобы доставить их экипаж и отдать под суд. Это — преступники, Твое Величество, они сейчас пользуются твоим гостеприимством, они явились в Колхиду под маской дружбы и под видом долга благочестия. И только они явились, их предводитель Ясон уговорил единственную оставшуюся в живых дочь царя Ээта, царевну Медею, украсть Золотое Руно Зевса из святилища Прометея и бежать с ним. Чтобы учинить смуту, под прикрытием которой они могли бы сбежать, они совершили святотатственное деяние: они оскопили и запрягли в ярмо священные изваяния таврических быков, которые стоят во внутреннем зале царского дворца.
— Умоляю, погоди немного, — сказал Алкиной, — скажи мне сперва, какие такие права имеет герой Прометей на Золотое Руно Зевса?
— Это не моя забота, Твое Величество, — сказал Арас. — Руно было собственностью Прометея в течение поколений или больше.
— И все же это — вопрос, ответом на который определяется справедливость иска, — сказал Алкиной. — Дело можно рассматривать так: если мои гости отправились в Колхиду по велению отца Зевса, дабы вернуть похищенную собственность и если царь Ээт отказался им эту собственность вернуть, они имели право применить силу, или, по меньшей мере, у них есть возможность взывать о защите теперь, когда они снова в Греции, где действуют законы Зевса. И ответь мне вот на что: как вышло, что таврические изваяния быков попали в царский дворец в Эа? Или вы, колхи, не почитаете Митру, древнего врага Быка?
Арас ответил:
— Ээт заключил союз с дикими таврами и женился на дочери их царя; никто иной как они настояли, чтобы там установили бронзовых быков для того, чтобы совершались богослужения для нее самой и ее свиты.
Алкиной сказал:
— Если это так, надругательство над быками кажется скорее печалью тавров, нежели колхов. И мне ясно по твоему поведению, что ты не любишь ни тавров, ни их бога.
Арас продолжал:
— Я был послан в погоню за пиратами, и на Длинном Берегу повстречал царевича Апсирта, единственного сына Ээта, который отплыл ранее меня. Я почтительно приветствовал его, как царя. Затем мы объединили силы и едва ли не захватили пиратов в окрестностях Синопа; но они от нас ускользнули и направились на северо-запад. Царь Апсирт отплыл в погоню, а меня послал к Трое с эскадрой из восьми кораблей — подстерегать греков на случай их возможного бегства через Геллеспонт; он так распорядился, потому что нет удобного порта в начале Босфора или ниже; потому что троянцы — наши союзники. Я стоял на якоре в реке Скамандр недалеко от Трои несколько дней, когда дымовые сигналы, переданные со стороны Геллеспонта дали мне знать о появлении пиратов. Я вышел в море, взошел к ним на борт и обыскал судно, но не нашел там ничего существенного — ни Золотого Руна, ни царевны Медеи, ни девы-охотницы Аталанты, которая нанесла удар, вызвавший смерть царя Ээта, ни их капитана Ясона. Эхион, их вестник, сообщил мне ложные сведения, что царь Апсирт нагнал их корабль в устье Дуная и после короткой стычки захватил их. Он свершил месть над Аталантой и Ясоном, как сказал Эхион, и отплыл домой, в Колхиду, с Медеей и Руном. Но позднее мне открыло правду угрюмое истекающее кровью видение моего убитого царя.