Тут пришел бы конец Ясону, который ослабел от частой рвоты и которого подхватило и понесло мощное течение, если бы не чудо. Дикое оливковое дерево, вырванное с корнем порывом бури или от наводнения на склоне горы и попавшее в море, как раз проплывало мимо. Ясон, который всю жизнь провел в горах и поэтому так и не научился плавать, ухватился за ветви и неимоверным усилием подтянулся, взобравшись на ствол. Он держался за дерево до самого вечера, когда на севере наконец увидел парус, а потом — в двух полетах стрелы от него афинское судно, подгоняемое ветром. Кормчий, заметив сигналы Ясона, повернул к нему, и моряки втащили его на борт. Когда они услышали, кто он и как очутился в воде, они были поражены, ибо не более, чем час назад они видели, как коринфский корабль разлетелся в щепы о скалы подветренного берега, и спасти никого не удалось, решив, что Ясон, вокруг которого шныряли крупные хищные рыбы, должен, безусловно, находиться под защитой богов, судовладелец согласился повернуть руль и доставить его к месту назначения. Имя этого афинского корабельщика — Тестер.
Ясон сердечно поблагодарил Тестера и, преклонив колени у мачты, вознес вслух молитву Богине Афине, покровительнице корабля. Он пообещал в благодарность за то, что она не позволила ему попасть в брюхо рыбы, воздвигнуть алтарь в Иолке и сжечь на нем откормленную телку, ибо ему было ясно, что его спасение — от начала и до конца — подстроено Афиной; ведь оливковое дерево — ее символ.
Несколько дней спустя Ясон прибыл в Додону в сопровождении Аргуса, старшего сына Тестера. Ясон был поражен: он столько слышал восторженных слов в адрес Додоны от ахейцев, отцы которых несколько лет провели здесь, а на поверку это оказалась убогая деревушка у озера, на котором плавали шумные водяные птицы, даже Палаты Совета примостились в большой полуразрушенной хижине с дерновой крышей и утрамбованным земляным полом. Однако он получил указания Хирона, советы которого теперь научился ценить, выражать восхищение во время своих странствий даже по поводу самых жалких зданий, одежды, оружия, скота и тому подобного, на какие ему указывали с гордостью их владельцы, и в то же время порицать все, что он оставил дома, за исключением простоты и честности своих сограждан. С помощью этого нехитрого приема он снискал расположение додонцев, и хотя жрецы в святилище были разочарованы, что дары, которые он намеревался преподнести Богу, — большой медный котел и жертвенный серп с рукояткой из слоновой кости — пропали при крушении коринфского корабля, они удовлетворились его обещанием выслать другие дары столь же ценные, как только он вернется в Иолк. В знак благочестия он срезал два своих длинных светлых локона и положил их перед алтарем: жрецы, пока обещание не будет выполнено, будут иметь безраздельную власть над ним.
Главный Жрец, родственник царя Пелия, с радостью услышал о решении Ясона вырвать Руно из рук чужеземцев. Он поведал юноше, что царь Ээт от долгого общения с начесанными дикарями-колхами и после женитьбы на таврической царевне-дикарке из Крыма вконец одичал и терпит в своей собственной семье обычаи, на которые и намекнуть стыдно в таком священном месте, как Додона.
— Разве не ужасно, — спросил он, — как подумаешь, что Руно Зевса, одна из священнейших греческих реликвий, та самая, от которой зависит плодородие всей Фтиотиды, повешена грязными руками этого негодяя не где-нибудь, а в святилище Прометея, вора, укравшего огонь, открытого врага Зевса, которого колхи теперь отождествляют со своим исконным Богом Войны? Позволь рассказать тебе об Ээте еще кое-что. Он — критянин по происхождению и претендует на то, что в нем течет царская кровь тех самых отличающихся противоестественными склонностями жриц Пасифаи, которые хвастались, что они неутолимы, то есть — похотливы, и люди верили, что они спаривались со священными быками. К тому же Ээт занимался колдовством, когда жил в Коринфе, а посвящен в это искусство он своей светловолосой сестрой Киркой. Почему они вдруг расстались и Кирка отплыла к отдаленному острову у берегов Истрии, а Ээт к восточному берегу Черного моря — загадка; но предполагают, что их разлуки потребовала Триединая Богиня в наказание за кровосмешение или какое-то иное преступление, которое они совершили вместе.