Орфей опустил лиру. Все накинулись с вопросами на Мопса:
— Что говорит эта птица? У нее — послание от Богини?
Мопс ответил:
— Она снова и снова повторяет одно и тоже: «Дети, больше не грешите».
А долионы продлили траур на целый месяц, не зажигая огней и довольствуясь сырой пищей.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Исчезновение Гиласа
Геркулес начал брюзжать:
— Царь Эврисфей, конечно, уже послал за мной своего вестника Талфибия с приказом совершить какой-то новый Подвиг. Если у нас случатся еще задержки, вроде последней, вестник настигнет меня неотвратимо, это судьба. Я не удивлюсь, если обнаружу, что он поджидает меня, взобравшись на скалу в устье Босфора. «Благороднейший Геркулес, добрая встреча! Мой повелитель, царь Эврисфей Микенский, твой господин, послал меня передать тебе свой последний приказ. Ты должен подняться на Луну и принести ему оттуда спелой земляники — проверь, чтобы она была спелая!» Тьфу! И с чего бы ему хотеть лунной земляники, скажите-ка мне! Или ее мало растет у него в долинах? Священные Змеи, какие дурацкие задания дает мне этот лопоухий идиот! Но самое худшее в этих шутках, что я должен всерьез выполнять их.
Ясон сказал, чтобы его подбодрить:
— Да, князь Геркулес, мы едва ли можем себе позволить потерять тебя. Лучше нам поторопиться, как ты говоришь!
Геркулес ответил:
— Возьми-ка для разнообразия весло, мальчик, и пусть Орфей будет сегодня нашим капитаном. Кажется, у него больше мозгов, чем у любого другого на этом корабле, если не считать малыша Гиласа. Возьми Идмона, а Идмон пусть даст отдых Тифию, у которого сегодня глаза больной собаки, и которому надо бы лечь поуютней, завернувшись в одеяло.
Ясон взял весло, а Тифий согласился позволить Идмону править вместо себя. Тифий становился с каждым днем все слабей. С горы Диндим Геркулес вынужден был нести его на плечах.
— А теперь, — сказал Геркулес, — давайте-ка поспешим. Я преподнесу серебряную чашу, которую завоевал на играх, человеку, который сможет грести со мной в такт, пока мы не подойдем к берегу сегодня вечером. Сыграй нам что-нибудь, Орфей.
Орфей заиграл песнь гребцов, низкую и ритмичную, и начал импровизировать слова о Солнце, которое каждый день пересекает небо, следуя с востока на запад в огненной колеснице; и каждую ночь возвращается по Океану, несомое в золотой лодочке, имеющей форму кувшинки и спящее всю дорогу. Он пел также о Колхийской Эа, где отдыхают в конюшне белые лошади Солнца, жуют золотое зерно и обрызгивают пол конюшни белой пеной. Каждая строфа была повторением предыдущей, только в начале ее стояла новая строчка. В этом приеме таились чары, побуждавшие людей на веслах продолжать грести. Час за часом налегали они на весла, и каждый с гордостью говорил себе, что перестанет грести последним.
Геркулес сидел с потухшим взором и греб словно во сне, и все же время от времени присоединялся к хору, издавая хриплый вой. Так они плыли вперед, строфа за строфой и миновали поросшее тростником устье реки Риндакос и ее болота, оглашаемые криками диких птиц, и поросший лесами остров Бебискос в семи милях к северу от реки. Море здесь кишело всякого рода рыбой, хотя многие рыбы были незнакомы грекам, отличались необычной формой и цветом. День был жаркий, и около полудня Большой Анкей сказал своему соседу Геркулесу, нарушив очарование напева:
— Дорогой товарищ, давай перестанем грести ненадолго и перехватим немного вина и ячменных лепешек.
Вместо ответа Геркулес прорычал следующую строфу на самых высоких нотах, и ни Анкей, ни кто-либо еще не осмелился больше заикнуться о том, чтобы перекусить. И вот они гребли час за часом, попадая в такт Геркулесу. Они миновали фригийское поселение Мирлея, выстроенное на ровном берегу, позади которого виднелись покрытые садами и полями холмы; и все жаждали здесь высадиться, ибо разглядели длинные полосы ухоженных виноградников на покрытых террасами склонах позади города, но безжалостный напев привязывал их к веслам. Долопр Эвридан и его напарник, гиртонец Корон, сдались первыми, бесстыдно втянув свои весла в весельные отверстия. Эргин Милетский и Аскалаф, сын Ареса, последовали их примеру. Когда афинянин Фалер заметил, что все четверо — урожденные минии, он поддел их, сказав:
— Если бы в это плавание пустились только минии, сомневаюсь, увидели бы мы когда-нибудь, как уходят за горизонт берега Греции.