— Фактически, — продолжила Сара, — можно утверждать, что существуют кое‑какие свидетельства в пользу того, что мы сами — именно такие цифровые модели.
— Я весь внимание.
— В нашей вселенной существует минимально возможное расстояние. Планковская длина: 1,6×10 метров, или 10‑35‑20 размера протона; ты не можешь измерить расстояние меньше этого, предположительно, из‑за квантовых эффектов.
— Так.
— И, — продолжала она, — если хорошо подумать, то должен существовать и наименьший отрезок времени: раз частица света должна находиться либо в планковской ячейке А, либо в соседней с ней планковской ячейке B, то время, которое требуется ей, чтобы переместиться из одной ячейки в другую — время, за которое фотон перескакивает из этой ячейки планковского размера в ту ячейку планковского размера — это наименьший возможный период времени. И этот период — планковское время — равняется 10‑43 секунды.
— Часы Короткого Сейчас, — скаламбурил Дон
— Именно! Но задумайся о том, что это означает. Мы живём во вселенной, слепленной из маленьких дискретных кусочков пространства, которая стареет на маленькие дискретные кусочки времени за раз — то есть, во вселенной, где существуют пикселы пространства и такты времени. На самом базовом, фундаментальном уровне мы — цифровые существа.
— Квантовая физика не как базовая природа реальности, а как побочный эффект — как это можно назвать? — побочный эффект уровня детализации смоделированного мира. — Он сделал потрясённое лицо. — Круто.
— Спасибо, — сказала она. — Но из этого следует, что наш мир, со всеми его пикселами пространства и времени, может быть ничем иным, как игрой «The Sims» какой‑нибудь очень продвинутой цивилизации — а из этого следует, что где‑то существует программист.
— Хотел бы я знать адрес его е‑мэйла, — сказал Дон. — Я бы обратился за технической поддержкой.
— Ага, только помни, что если сорвёшь печать со вселенной, то лишаешься права на возврат денег. — Они свернули за угол. — И, возвращаясь к вопросу о сотворении вселенных, с помощью ускорителей частиц мы когда‑нибудь сможем создавать дочерние вселенные, отпочковывая их от нашей. Конечно, мы не сможем создать полновесную вселенную, со звёздами и галактиками; мы создадим лишь соответствующую сингулярность, как та, из которой наша вселенная получилась в результате Большего Взрыва, а новая вселенная разовьётся из неё сама. Физика утверждает, что такое возможно, и я подозреваю, что практическая реализация — это лишь вопрос времени.
— Понятно, — сказал Дон. — Если сделать шаг назад, то может оказаться, что мы живём во вселенной, созданной учёным из какой‑то родительской вселенной с помощью ускорителя частиц?
— Именно! — сказала Сара. — Как ты знаешь, я люблю следить за идущими в Штатах дебатами по поводу преподавания эволюции и разумного замысла. Я‑то, как тебе известно, эволюционист — но я не согласна с аргументами, которые приводят эволюционисты. Они продолжают утверждать, что наука не может принять сверхъестественных причин, имея фактически в виду, что любое научное объяснение по определению должно ограничиваться причинами, принадлежащими этой вселенной.
— И что же в этом неправильно?
— Да всё неправильно, — сказала она. — Это определение научности не даёт нам прийти к выводу о том, что мы есть продукт труда других учёных, работающих в реальности за пределами нашей. Это оставляет нас с нелепым «научным» мировоззрением, которое с одной стороны допускает, что мы рано или поздно научимся создавать идеально смоделированные реальности или дочерние вселенные, но с другой стороны не способно признать, что мы сами можем жить в одной из таких штук.
— Может быть, учёных не интересует этот вопрос просто потому, что он на самом деле не даёт никаких ответов, — сказал Дон. — Думаю, кто‑нибудь вроде Ричарда Докинза мог бы сказать: ну и что, что нас создали какие‑то другие разумные существа? Это не даёт ответа на вопрос о том, откуда взялись они сами.
— Но наука — и, в частности, теория эволюции, за которую Докинз стоит горой — это, в основном, прослеживание генеалогий и заполнение недостающих звеньев. Если взглянуть на эволюцию пошире, то можно сказать, что вопрос о том, действительно ли птицы произошли от динозавров, нелеп и не стоит усилий, так же, как вопрос о том, была ли Люси нашим предком, потому что единственный по‑настоящему интересный вопрос — это откуда взялся наш самый первый предок, общий предок всех живых существ. Это неверно; это один из очень интересных вопросов, но не единственный, на который стоит искать ответ. Живём ли мы в искусственно созданной вселенной — этот вопрос интересен сам по себе, и он достоин внимания учёных. И если создатель и правда существует, или раса разумных становится таким создателем сама, это немедленно поднимает моральный вопрос о том, какую ответственность и обязательства несут создания перед своим создателем и несут ли вообще, а также обратную, которой, по моему мнению, уделяется совершенно недостаточно внимания: об ответственности и обязательствах нашего возможного создателя перед нами.