Ступени жизни; он знал их все и понимал их: сюжетная линия с предсказуемыми, заезженными началом, серединой и концом.
Но теперь вдруг возникло продолжение; не просто добавленный в конце эпилог, но целый новый том, и притом совершенно незапланированный. «Роллбэк: Книга вторая Истории Дональда Галифакса». И хотя Дон понимал что он — её автор, он понятия не имел, что будет дальше и к чему приведёт. Не было стандартного сюжетного плана, которому можно бы было следовать, и он совершенно не представлял, чем она должна окончиться. Он не мог даже вообразить, что ему следует делать в ближайшие десятилетия; он не уверен был даже в том, что ему делать в настоящем.
Но было одно дело, про которое он точно знал, что скоро ему придётся им заняться, хотя это и повергало его в ужас.
— Я хочу тебе кое‑что рассказать, — сказал Дон Леноре при их следующей встрече.
Ленора, голая, лежала рядом с ним на кровати в её полуподвальной квартирке на Эвклид‑авеню. Она подпёрла голову рукой и поглядела на него.
— И что же?
Он помедлил. Это было тяжелее, чем он думал, а думал он, что это будет очень тяжело. Как он умудрился попасть в ситуацию, когда сказать своей… своей… в общем, той, кем Ленора ему сейчас приходилась, о том, что он женат, было лёгкой частью разговора.
Он позволил воздуху вытечь из лёгких через маленькую щель между губ, раздувая при этом щёки.
— Я… дело в том, что я старше, чем ты, вероятно, думаешь, — сказал он, наконец.
Её глаза немного сузились.
— Мы не ровесники?
Он покачал головой.
— Ну, тебе не может быть больше тридцати, — сказала она.
— Я старше.
— Тридцать один? Тридцать два? Дон, мне безразлична разница в шесть или семь лет. У меня есть дядя, который на десять лет старше тёти.
Я съем эти десять лет за завтраком, подумал он.
— Продолжай считать.
— Тридцать три? — В её голосе послышалось напряжение. — Тридцать четыре? Тридцать…
— Ленора, — сказал он, на секунду прикрывая глаза. — Мне восемьдесят семь.
Она тихо фыркнула.
— Господи, Дон, ты…
— Мне восемьдесят семь, — повторил он; слова словно сами вырывались из него. — Я родился в 1960. Ты наверняка слышала о процессе омоложения, который недавно изобрели. Я прошёл его в начале этого года. И это, — он обвёл пальцем вокруг лица, — его результат.
Она заелозила по постели, отползая подальше от него.
— Боже… мой, — сказала она. Она вглядывалась в него, изучала его в поисках какого‑то знака, способа распознать правду. — Но эта процедура, она же стоит целое состояние.
Он кивнул.
— Да. У меня был… э‑э… благодетель.
— Я тебе не верю, — сказала Ленора, но судя по голосу, говорила неправду. — Я… это не может…
— Это правда. Я могу доказать это сотней различных способов. Показать тебе документ со старой фотографией?
— Нет! — выражение — чего? — вероятно, отвращения на секунду возникло на её лице. Конечно, она не хотела увидеть старика, который только что её…
— Я должен был сказать тебе раньше, но…
— Да уж точно должен был, не сомневайся. Да что за хрень, Дон! — Но потом, вероятно, у неё возникла мысль, возможно, вызванная звуком его имени; проблеск надежды появился в её глазах, словно она поняла, что это может быть какой‑то замысловатый розыгрыш.
— Но, погоди, ты же внук Сары Галифакс! Ты сам мне говорил.
— Нет, не говорил. Ты так подумала.
Она отодвинулась ещё дальше и прикрыла грудь простынёй — за время их знакомства первое проявление стыдливости.
— Так кто же ты, чёрт возьми, такой? — спросила она. — Ты вообще имеешь к ней отношение?
— О да, — сказал он. — Только, — он с трудом сглотнул, пытаясь взять себя в руки, — только я не её внук. — Он обнаружил, что не может смотреть ей в глаза, и поэтому смотрел на смятую простыню между ними. — Я её муж.
— Дерьмо собачье, — сказала Ленора.
— Прости. Это правда.
— Её муж? — повторила она, словно в первый раз не расслышала.
Он кивнул.
— Я думаю, тебе надо уйти.
Эти слова вонзились в сердце, как пули, рвя его на части.
— Пожалуйста. Я могу…
— Что? — спросила она. — Ты можешь объяснить? Этому не может быть никакого сраного объяснения.
— Нет, — сказал он. — Нет, я не могу объяснить. И не могу оправдать. Но, Ленора, я никогда не хотел сделать тебе плохо. Я никогда не хотел сделать плохо никому. — У него заболел желудок; он чувствовал себя дезориентированным. — Но я хочу, чтобы ты… чтобы ты поняла.