Другая лежала так, что закрывала Дона на их с Сарой свадебной фотографии. Он подошёл к камину, сдвинул открытку и посмотрел на Сару и на себя, какими они были тогда, в первой своей молодости.
Также были цветы — настоящие и искусственные. Целая ваза роз стояла на маленьком столике между диваном и «Сибаритом»; проекция букета красных гвоздик парила над кофейным столиком. Он вспомнил, как нравилось Саре в молодости сажать цветы, как она продолжала возиться с ними и перевалив за семьдесят, и как она однажды назвала радиотелескоп Very Large Array цветником Господа.
Разглядывая траурные открытки, Дон уловил краем глаза какое‑то движение. Он обернулся и увидел круглое голубоватое лицо Гунтера.
— Я очень скорблю по поводу смерти вашей супруги, — сказал робот, и его рот‑смайлик опустил края; при других обстоятельствах получившаяся рожица была бы смешной, но сейчас казалась трогательно искренней.
Дон посмотрел на машину.
— Я тоже, — тихо сказал он.
— Я надеюсь, это не покажется вам бесцеремонным, — сказал робот, — но я прочёл то, что написано в этих открытках. — Он указал кивком головы на каминную полку. — Похоже, что она была замечательной женщиной.
— Это да, — сказал Дон. Он не стал их перечислять вслух, но вереница категорий пронеслась у него в голове: жена, мать, друг, учитель, учёный, а до этого — дочь и сестра. Так много ролей, и она все их исполнила хорошо.
— Если позволите спросить — что люди обычно говорят на похоронах?
— Я потом покажу тебе плёнку.
«Плёнку». Слово это отдалось эхом в голове Дона. Никто уже не записывает видео на плёнку. Он упомянул технологию, которая уже практически изгладилась из памяти живущих.
— Спасибо, — сказал Гунтер. — Как бы мне хотелось, чтобы я её знал.
Некоторое время Дон смотрел в стеклянные немигающие глаза.
— Я собираюсь на кладбище завтра, — сказал он. — Хочешь… хочешь пойти со мной?
МоЗо кивнул.
— Да. Мне бы очень этого хотелось.
Северная граница Йоркского кладбища была обозначена задними заборами домов по Парк‑Хоум‑авеню, а Парк‑Хоум была всего лишь на квартал южнее Бетти‑Энн‑драйв, так что Дон и Гунтер отправились туда пешком. Интересно, думал Дон, смотрит ли на них сейчас кто‑нибудь из соседей, фокусирует ли на них свои камеры наблюдения: робот и омоложенный, два чуда современной науки, идут бок о бок по улице.
Через несколько минут одни оказались у ворот кладбища. Когда они с Сарой покупали дом, близость к кладбищу уменьшала его цену. Теперь же это считалось плюсом — зелёные пространства любого типа становились редкостью. И, к счастью, место на кладбище они приобрели давным‑давно; сейчас они ни за что не смогли бы позволить себе роскошь погребения в земле.
Дону и Гунтеру пришлось прошагать по дорожкам кладбища несколько сотен метров, прежде чем они добрались до места, где была похоронена Сара. Гунтер оглядывался вокруг, и Дон готов был поклясться, что глаза его были широко раскрыты. Робот помнил только заводское тестирование, после чистки памяти он не выходил из дома и поэтому никогда не видел столько деревьев и таких обширных стриженых газонов.
Наконец, они пришли. Яма была заполнена землёй, могилу покрывал свежий дёрн, очерченный по краям земляным шрамом.
Дон поглядел на робота, который, в свою очередь, уставился на могильную плиту.
— Надпись не по центру, — сказал Гунтер. Дон повернулся к ней. Имя Сары и годы жизни располагались на правой половине продолговатой гранитной плиты.
— Меня тоже похоронят здесь, — объяснил Дон. — И моё имя вырежут на другой стороне.
На стороне Сары было написано:
САРА ДОННА ЭНРАЙТ ГАЛИФАКС
ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И МАТЬ
29 МАЯ 1960 — 20 НОЯБРЯ 2048
ОНА ГОВОРИЛА СО ЗВЁЗДАМИ
Дон уставился в черноту, на которой когда‑нибудь появится и его имя.
Год смерти будет, наверное, начинаться с двойки и единицы: тысяча девятьсот какой‑то — две тысячи сто какой‑то. Его дорогая несчастная Сара, по‑видимому, пролежит здесь в одиночестве добрую часть столетия.
Он почувствовал стеснение в груди. Он не слишком много плакал на похоронах. Соболезнования множества людей, толкотня — он всё это пережил в состоянии, близком к шоковому, направляемый, как он полагал, Эмили.
Но сейчас не было толкотни. Сейчас он был один, если не считать Гунтера, и он был опустошён, эмоционально и физически.
Он снова взглянул на надгробие; буквы расплывались перед глазами.
Любимая жена.